Александр. Том 4

Глава 18

Бах! Бах! Изобретение Шрапнеля взорвалось, посылая сотни маленьких снарядов в разные стороны. До меня донеслась ругань тех гвардейцев, кто попал под удар. На бывшей ещё с утра красивой, щеголеватой форме расползались красные пятна, особенно хорошо заметные на белых штанах.

— Поздравляю, Алексей Андреевич, вашим умельцам удалось стабилизировать бомбы, и результат впечатляет — да, впечатляет, — проговорил я, отводя от глаза трубу.

— Там практически ничего не пришлось делать. Шрапнель сам уже всё стабилизировал, оставались небольшие огрехи убрать, — ответил хмурый Аракчеев, что-то яростно записывая немецким карандашом на лежащем перед ним листе.

— Чем вы их начинили? — полюбопытствовал я, ещё раз полюбовавшись на красные пятна, расползающиеся в самых разных местах, показывающие, что конкретно эти гвардейцы условно ранены, а то и убиты.

— Небольшими шариками из бычьего пузыря, заполнили свекольным соком, — ответил Аракчеев. — Вы как-то играли с братьями в парке и использовали такие вот штуки, и я подумал…

— Это вы очень хорошо придумали, Алексей Андреевич, — я внимательно посмотрел на него. Надо же, он увидел мой очень примитивный аналог пейнтбола и взял на вооружение. А ведь мы тогда из рогатки шариками с акварелью пуляли. Но я так и знал, что его неуёмную энергию нужно всего-то в правильное русло направить. — Теперь вы видите, что данная форма не подходит для ведения боевых действий? Многие из тех, кого только что вывели из строя, вполне могли отбежать дальше или вовремя увернуться, будь на них надето что-нибудь более подходящее. Я не говорю уже о том, что всего лишь после часового боя они все похожи на свиней, вылезших из особо грязного хлева.

— Я это вижу, ваше величество, — сквозь зубы проговорил Аракчеев, снова что-то записывая.

— Кого, кстати, так хорошо проредили? — поинтересовался я. — Они до такой степени пыльные, что лично я не вижу полковых отличий. И да, сами гвардейцы понимают, по кому им следует стрелять? Или это такая воинская хитрость?

— Полк Барклая попал под удар, — не без злорадства сообщил Аракчеев.

— Я вообще не понимаю смысла этих манёвров, — раздосадованно проговорил стоящий неподалёку Барклай де Толли.

— И поэтому, Михаил Богданович, вы к ним не подготовились? — спросил я резче, чем хотел. — Потому что я не верю, что, приложи вы хоть немного усердия, то проиграли бы с таким разгромом. А то, что я вижу сейчас, иначе как разгром назвать нельзя!

Он побледнел, потом покраснел, а потом тихо ответил:

— Я не знал, что мой полк будет занимать оборону…

— Которую вести гораздо проще в пределах города, чем наступать, — я прищурился. — И Алексей Андреевич не знал, что будет брать Немецкую слободу. Вы сами вытащили короткую соломинку, так что это всего лишь случай. — Вообще-то соломинки обе были короткие, потому что мне было крайне важно, чтобы именно Семёновцы, находящиеся под временным началом Аракчеева, изображали захват территории, но Барклаю вовсе не нужно об этом знать. — Тем не менее, Алексей Андреевич сумел подготовиться как следует. Вон, даже новые бомбы свекольным соком начинил, и я не представляю, как ваши Преображенцы, коими вы командуете на этом учении, будут сейчас штаны отстирывать.

— Да, но…

— Михаил Богданович, такие манёвры, как назвали этот учебный бой, очень нужны на самом деле. Уже сейчас они позволили выявить очень много недостатков, которые необходимо в ближайшее время исправить, — я перевёл дух и продолжил: — Например, он показал, что даже прославленные полки очень мало что могут сделать в городских условиях. Ни защитить, ни взять любой город у вас не получится. Только капитулировать или ждать капитуляции. Это неприемлемо и нужно исправить.

— Как это можно исправить? — тихо спросил Барклай, почему-то с неприязнью глядя на Аракчеева.

— Понятия не имею, — я развёл руками. — Вы же генералы, которые в случае войны поведут нашу армию. И куда вы её поведёте? Прямиком в могилы? Думайте, снова организуйте учения, моделируйте ситуацию. Солдатиков сначала на карте расставьте, чтобы нагляднее было. Делайте что хотите, даже начните разговаривать уже друг с другом, но чтобы подобного безобразия я больше не наблюдал. Это понятно? Михаил Илларионович? — и я посмотрел на главнокомандующего. Кутузов, прибывший в Москву ради этих так называемых учений, в этот момент занимался очень серьёзным делом — он рассматривал ногти. Услышав, что я к нему обращаюсь, Михаил Илларионович встрепенулся и посмотрел на меня.

— Конечно, ваше величество, что же здесь непонятного, — ответил он, а во взгляде, брошенном на Барклая и Аракчеева, я не смог увидеть ничего хорошего для последних.

— Ну вот и отлично. Пойдем, Саша, — я встал и повернулся к Краснову. — Наши доблестные войска наконец-то «взяли» слободу, и теперь пойдут на дворец. Хотя в реальном сражении никакого высокопоставленного заложника они бы не обнаружили, но что поделать, договорённость дождаться их была озвучена с самого начала.

— Ваше величество, а это не опасно? — в который раз за этот день повторил Аракчеев.

— Надеюсь, что нет, — ответил я и повернулся на этот раз к Ростопчину. — Фёдор Васильевич. Когда они закончат, передай мои извинения жителям слободы за потрясение и озвучь заодно приказ, что такое понятие, как «слобода», упраздняется. Это теперь просто городские улицы и никаких внутренних законов, и распорядков на них я не потерплю. Что-то не нравится, я никого не держу, а король Пруссии будет счастлив, если его уехавшие подданные внезапно вернутся.

Мы вместе с Красновым отошли от столов, расставленных на небольшом пригорке, откуда очень хорошо просматривалась вся слобода. К нам сразу же подвели коней, а когда я вскочил в седло, меня окружили люди Зимина, не давая никому приблизиться слишком близко. В таком порядке мы и подъехали к Лефортовскому дворцу, где я весьма демонстративно, на глазах у многих наблюдающих за мной людей, вошёл внутрь, чтобы расположиться с комфортом в подготовленном для меня кабинете.

Эти три месяца прошли для меня как один миг. Практически всё свободное время занимало беспокойство за сына и Лизу, поэтому я ушёл в дела, позволив Сперанскому организовать комитет, приводящий законодательную базу в нормальный вид.

И первым указом было упразднение разногласий в законах в разных уголках Российской империи. Закон должен быть один! И его соблюдение этого указа возлагалось на генерал-губернаторов, а за неисполнение кара полагалась более чем суровая. В общем, если я снова услышу про какие-то непонятные Статуты и местечковый свод законов, то самое малое, что ждало генерал-губернатора той губернии, — быть назначенным начальником Чукотки. Пусть чукчам рассказывает про несправедливость этой жизни.

Ну и дальше я предложил не просто пересмотреть все законы по степени их адекватности, но и сразу разделить их на уголовные и гражданские, чтобы в дальнейшем не путаться и сразу же приступить к судебной реформе.

Лиза в категоричной форме заявила, что будет кормить сына сама, и закатила истерику, не подпустив к ребёнку кормилицу. Из её сбивчивой речи я понял только, что она боится за малыша, названного нами Дмитрием, а опыт Александры показал, что так будет лучше.

Не знаю, что повлияло больше всего, но малыш окреп, набрал вес и теперь ничем не отличался от любого трёхмесячного ребёнка. Я, правда, не так уж и много видел на своём веку младенцев, но, по-моему, всё пока шло нормально. И даже Мудров выдохнул с облегчением и сказал, что можно расслабиться: и мой сын, и дочь Александры пока вне опасности. Когда он это сказал, я приказал палить из пушек, как это было принято в день рождения наследника. Не сильно, так для порядка. Я даже лично один фитиль подпалил. Ну как-то же мне нужно было сбросить напряжение, не отпускавшее меня столько времени.

Накануне начала, наверное, первых учений, проводимых в подобном формате, Макаров попытался меня отговорить от участия в операции.

— Ваше величество, Глинский застрял в Тифлисе с Толстым, а больше никого в этот офицерский кружок внедрить не удалось, — начал он, разве что руки не заламывая. — Мы не знаем истинных намерений этих… заговорщиков! Хорошо хоть Андрей успел передать нам списки этих, в общем, заговорщиков. Князь Барятинский, как оказалось, способен на любую подлость! Вам не следует находиться в Лефортовском дворце. Умоляю, ваше величество, давайте оставим эту идею.

— И будем ждать, когда в меня снова начнут стрелять в театре? Или жечь дома подруг моих приближённых? — я нахмурился. — Нет, Александр Семёнович, я не хочу подвергать подобной опасности ни себя, ни моих близких. Да я до сих пор не уверен, что та выходка в театре не стала причиной столь раннего рождения Дмитрия.

— Я понимаю, ваше величество…

— А раз понимаете, Александр Семёнович, значит, оставим эту тему. Давайте лучше обговорим всё ещё раз.

— Ваше величество, две роты нападающих «прорвали» оборону дворца и теперь направляются в нашу сторону, — доложил вошедший в кабинет Лебедев. — Одну из них князь Барятинский возглавляет лично.

— Он дурак? — я удивлённо посмотрел на него, но в ответ Миша только плечами пожал. — Зачем так рисковать? Хотя, Пален тоже лично рискнул… Наверное, чтобы показать, какой он благородный. Вот только чести в предательстве немного.

— Что будем делать, ваше величество? — напряжённо спросил Лебедев.

— Подождём, что нам ещё остаётся…

Я не договорил, потому что немного дальше по коридору послышались крики, какая-то возня, а потом раздался выстрел, затем ещё один…

— Проверь, — глухо приказал я, и Лебедев сорвался со своего места на ходу вытаскивая пистолет.

Краснов встал перед столом, за которым я сидел, как и Михаил, вытащив пистолет. Чтобы хоть немного убить время, я попытался просматривать бумаги, подготовленные для меня Сперанским. Буквы расплывались перед глазами, и вскоре я оставил попытку вникнуть в суть написанного. Как же я ненавижу ждать, кто бы знал.

Дверь распахнулась, и в кабинет, принадлежавший когда-то Францу Яковлевичу Лефорту, вошёл Макаров.

— Все десять заговорщиков, проникших во дворец, задержаны. Сомнений нет, они шли именно в кабинет Петра, куда Михаил Михайлович и направил князя Барятинского, — Александр Семёнович провёл рукой по голове. — Я никак не могу понять, что ими всеми движет?

— Так пойдёмте и спросим, — я поднялся из-за стола и направился к двери. — Заодно поздравим господ офицеров с тем, что они первыми «взяли» дворец. Вот что значит правильный настрой. Кто стрелял, кстати?

— Поручик Свиридов, а второй раз Зимин, чтобы его успокоить. Ранил в руку, но не смертельно, — отрапортовал вбежавший в кабинет Лебедев.

— Ранения в руки редко бывают смертельными, — заметил я, заходя в кабинет Петра. — Князь, что же вы так неаккуратно решили выполнить неплохой в общем-то план? — сразу же спросил я у сидевшего на стуле Барятинского. Рядом с ним стояли двое гвардейцев, а один глаз князя заплыл и вокруг него уже наливался отменнейший фингал.

— У нас бы всё получилось, если бы не предатели в наших рядах, — глухо проговорил князь.

— Вы не сильно огорчитесь, если я скажу, что ни чёрта бы у вас не получилось? — спросил я, садясь напротив него. Теперь, чтобы смотреть мне в лицо, ему не нужно было задирать голову. — Да я сюда исключительно ради вас прибыл. Вы хотели Елизавету на трон посадить? Или всё-таки Дмитрия?

— Николая, — немного подумав, ответил Барятинский. — Но потом родился Дмитрий… Правда, с такими маленькими и слабыми детьми чего только не случается, — когда он это произнёс, я почувствовал, как у меня сжимаются кулаки. И как умудрился сдержаться и не поставить ему симметричный фингал под здоровым глазом? А Барятинский тем временем продолжал: — Вообще планировалось создать что-то похожее на Верховный Тайный Совет до совершеннолетия наследника. Никогда не думал, что вы, ваше величество, окажетесь не просто живучим, но ещё и таким удачливым.

— Сплюньте, а то сглазите, — произнёс я насмешливо. — И знаете, я не верю, что это была ваша личная инициатива. Я ещё не успел ничего такого сделать, чтобы дворянство внезапно ущемилось в правах. Что является истинной причиной?

— Вы слишком медлите! Вместо того, чтобы возглавить новый союз против этого корсиканского выскочки, вы признали его императором и фактически отказались от всех договорённостей! — вскричал он и попытался вскочить, но его довольно грубо усадили на место.

— Понятно, — протянул я. — Похоже, всё-таки Австрия решила подстраховаться таким вот незатейливым способом. А может быть, это всё-таки ваша личная инициатива. Ничего, вы Александру Семёновичу всё подробно расскажете, а он уж мне передаст. Офицеров только жаль, которых вы втянули во всё это. Хотя нет, не жаль: глупость должна быть наказана.

Я встал и направился к выходу. За дверью меня ждали Лебедев и Краснов, не входившие вместе со мной к главному заговорщику.

— Поезжайте к Строганову, пускай Талейрана притащит уже ко мне, хватит ему Строгановские миллионы разбазаривать зря, — тихо произнёс я, обращаясь к моим адъютантам. — Пожалуй, пришла пора встретиться с Наполеоном и послушать, что он хочет мне предложить.

Они недоумённо переглянулись, но не решились оспаривать мой приказ. Я же направился к выходу. Предстоит ещё очень много дел перед встречей с Талейраном, например, нужно будет подробно разобрать с Кутузовым, Аракчеевым и Барклаем сегодняшние учения. А потом я, пожалуй, пару дней отдохну и проведу их с семьёй, да и о возвращении в Петербург надо задуматься… Дел много, и надо все их успеть сделать, пока на меня какой-нибудь очередной кризис или заговор не свалился.

Кнорринг Карл Фёдорович метался по кабинету, постоянно поглядывая на часы. Прошло уже почти два часа, как он послал нарочного за Ермоловым, но Алексей Петрович всё никак не приезжал, зарывшись в дела с Платовым.

— Карл Фёдорович, к вам Ермолов Алексей Петрович прибыл. Примете? — в кабинет заглянул секретарь, и инспектор Кавказа вздрогнул, а затем выдохнул с заметным облегчением.

— Ну наконец-то, — Кнорринг остановился посреди кабинета и вытер внезапно вспотевший лоб, да так и остался стоять, сжимая в руке платок с вышитой в углу монограммой. — Ну что же ты стоишь, Павел? Немедленно пригласи Алексея Петровича пройти и подай нам кофе.

Не успела дверь за секретарём плотно закрыться, как её снова распахнули, и в кабинет стремительно вошёл Ермолов. Его лицо выражало крайнюю озабоченность, а складка между бровей делала молодого генерала старше.

— Что случилось? Зачем вы меня позвали, Карл Фёдорович, да ещё так срочно? — спросил Ермолов, останавливаясь рядом с Кноррингом и хмуро глядя на него.

— Толстой приехал, с каким-то поручиком. Вроде бы на воды, вот только какие воды могут находиться в покоях Великого князя Константина Павловича? А Толстой как приехал, так прямиком направился сначала к царице Дареджан, потом к царице Мариам, а затем к его высочеству засвидетельствовать своё почтение, и до сих пор оттуда не вышел, — Кнорринг посмотрел на Ермолова и скривился. — Ну что вы молчите, Алексей Петрович, скажите мне, о чём думаете?

— Вы не могли так переполошиться только из-за того, что кто-то приехал навестить его высочество и засвидетельствовал своё почтение высокородным дамам, — медленно ответил ему Ермолов. — Что-то ещё случилось?

— Вот, ознакомьтесь, — и Кнорринг протянул ему бумаги, привезённые утром курьером. — В связи с этим, приезд Толстого выглядит очень скверно, — и он отошёл к окну, глядя на пролетающие за стеклом снежинки, предоставив Ермолову спокойно прочитать присланные ему бумаги.

— Который Толстой-то приехал? — спросил Алексей Петрович, зашуршав бумагами.

— Пётр Алексеевич, — Кнорринг поморщился. — И даже не спрашивайте, кем он приходится графу Толстому, я всё равно вам не скажу. Сомневаюсь, что он сам сходу назовёт степень родства, без подглядывания в своё родовое древо. Очень плодовитая семейка, просто иногда оторопь берёт. А у кого-то наследник только родился, и мы все молимся, чтобы Великий князь Дмитрий выжил, — добавил он себе под нос, но Ермолов всё равно услышал его бормотание и хмыкнул. Это была больная тема всех верных Отечеству и короне людей, но что уж тут поделать. Тем более, поговаривают, что её величество Елизавета Алексеевна делает всё, чтобы цесаревич выжил, даже по совету приехавших в Россию акушеров и эрцгерцогини Александры Павловны сама своим молоком вскармливает дитя, чтобы уберечь от всякой напасти.

— Надо бы не забыть свечку забежать поставить, — пробормотал Ермолов и углубился в чтение. Когда он закончил, то аккуратно свернул бумаги и положил их на стол. — Почему его величество не хочет увезти отсюда эту ведьму? — тихо спросил он. — Неужели его величество не понимает, к чему это может привести?

— О, по-моему, он всё прекрасно понимает, — скривился Кнорринг. — Именно поэтому здесь находитесь вы, Алексей Петрович, и Платов со своими бешеными казаками. Более того, с последнего царя Картли-Кахетии Давида Багратиона и со всей его семьи здесь, в Тифлисе, снимается надзор. Они вольны сейчас делать, что их душе угодно…

— Твою мать, — выругался Ермолов, сел в кресло, потому что у него слегка закружилась голова. — Меня сменит Лазарев или Цицианов?

— Никто, — Кнорринг повернулся, и его улыбка всё больше напоминала оскал. — Более того, даже меня не снимают с должности инспектора. А царевичам и царице Мариям приказано не препятствовать в их передвижениях по Кавказу.

— То, что здесь может начаться… — Ермолов протёр внезапно вспотевший лоб. — Это же… Все царевичи перегрызутся, это как пить дать. Весь Кавказ поднимется. Горы раскалятся, а реки станут красными от крови…

— Да ты поэт, Алексей Петрович, — Кнорринг снова повернулся к окну. — Кто бы мог подумать. Нам приказано не вмешиваться. Наша задача — защитить Тифлис. Шефом назначается Великий князь Константин Павлович. Но у нас есть возможность не исполнять его приказы, а дожидаться уточнений от его величества.

— Чем будут заниматься Лазарев с Цициановым? В депеше чётко сказано, что они приедут в Тифлис вместе со своими войсками, но что будет дальше… — Ермолов посмотрел на Кнорринга. Вот такого он точно не ожидал. Когда император отправлял его усмирять Кавказ, он думал, что этот приказ не имеет другого толкования. Ему и в страшном сне не могло привидеться, что Александр Павлович просто бросит Кавказ в горнило страшной гражданской войны, где все будут против всех. Получается, им придётся иметь дело с выжившими.

— У них какие-то свои приказы, — наконец, довольно неохотно ответил Кнорринг. — Лазарев отписался, чуть приоткрыл завесу, тем более что особого секрета в том, что он сказал, нет. Ты с Платовым будешь потихоньку расширять место, максимально лояльное Российской империи, вокруг Тифлиса. Очень постепенно занимая территорию. И готовиться принимать беженцев. Сюда приезжают врачи, приказано создавать кордоны, чтобы никто не притащил чуму или какую другую смертельную болезнь. Беженцев принимать только после полноценной присяги. И да, ты, наверное, не дочитал. Там написано, что нельзя силой принуждать царицу Мариам уезжать в Петербург, если только она сама не захочет. Тоже и к её старшим сыновьям относится. А вот девочкам уже местечко в Институте благородных девиц припасено. Да и младшим сыновьям, кои семнадцати годов не достигли, самое время начинать науку в Петербурге и Москве постигать.

— И это касается всех аристократов и просто влиятельных лиц Кавказа, — Ермолов в который раз уже потёр лоб. — Они будут оторваны от семей и помещены в разные учебные заведения.

— Это ещё что, — Кнорринг сел в соседнее кресло. В это время Павел как раз притащил кофе и разлил по чашкам, но ни Карл Фёдорович, ни Алексей Петрович даже не притронулись к ним. — Все диаспоры приравнялись одним указом к масонским ложам и объявлены вне закона. Его величество заявил, что закон на территории Российской империи един для всех, так что… вот так. С другой стороны, он же не запрещает соотечественникам встречаться. Только эти встречи не должны в итоге получить хоть какой-нибудь отдельный статус. Так что все привезённые на обучение дети будут постепенно ассимилироваться с русским высшим обществом. Они молоды, любознательны, им будет легче это принять.

— И на фоне всего этого к его высочеству Константину Павловичу зачастили иностранцы и прибыл Толстой, не слишком понятно, какой именно, — Ермолов схватил чашку и одним глотком выпил кофе. — Мне нужно подумать. С Платовым посоветоваться. Мы хотели начинать дорогу Грузинскую делать, чтобы было проще войска переправлять, ну а сейчас, похоже, придётся повременить.

— Подумай, Алексей Петрович, крепко подумай. Если что-то придумается, то не стесняйся, отпиши государю, пока к Москве вообще можно будет проехать, — Кнорринг неторопливо пил свой кофе. — А мне ещё с Мариам Георгиевной встретиться предстоит, чтобы узнать о её настроении и передать пожелание его величества видеть её младших сыновей и дочерей.

— Я тебе только удачи могу пожелать, Карл Фёдорович, — Ермолов поднялся. — Будь осторожен. Мариам та ещё ведьма и способна на любую подлость, помяни моё слово. И вообще, не проще ли к царице его высочеству обратиться?

— Хм, — Кнорринг задумался. — А ведь ты прав. Константин Павлович наверняка получил какие-то приказы от его величества. Вот я нижайше попрошу его поговорить с царицей, он всё-таки брат императора. Не думаю, что он откажет мне в такой маленькой просьбе.

— Я бы всё отдал, чтобы на это посмотреть, — хмыкнул Ермолов. — Они оба горячие, взрывные. Позаботься об охране, а то так и до беды недалеко.

— Позабочусь, — ответил ему Кнорринг. Ермолов вышел, и в кабинет проскользнул Павел. — Сообщи мне, когда гости его высочества покинут дворец, я хочу попросить у него аудиенцию.

Павел вышел, а Карл Фёдорович задумался. Кавказ ждут непростые дни. Если царевич Давид вроде бы смирился с тем, что потерял корону, то царица Мариам, вдова последнего грузинского царя Георгия XII, не смирится никогда. Лучше было бы вывезти её вместе со всеми детьми, тогда, возможно, удалось бы избежать междоусобицы. И то, война на Кавказе может даже в отсутствие этого напряжения длиться годами, десятилетиями. Но Александр решил усугубить. Ну что же, им остаётся только выполнять приказы, молиться, и в конце концов увидеть, чем это всё может закончиться.