Александр. Том 4

Глава 3

— Вы же понимаете, ваше высочество, что дальше так продолжаться уже не может, — вкрадчивый голос донёсся до слуха Ермолова, когда он проходил мимо беседки в саду, укрытой со всех сторон разросшимся плющом.

— Я не понимаю, лорд Эйсмор, к чему вы клоните? — резкий, раздражённый голос Константина Павловича и вовсе заставил Алексея Петровича остановиться. Он искал Великого князя, но не думал, что тот отыщется в довольно странной компании.

— К тому, что его величество слишком много пытается решать в одиночку, без оглядки на давних союзников, ваше высочество, — голос англичанина сочился мёдом. — Это неправильно. Такие нагрузки могут повредить его величеству даже в столь молодом возрасте. Не приведи Господь, но чего только не случается на свете. Вы же слышали, что принц Уэльский арестован и находится под домашним арестом? Казалось бы, более преданного трону человека не сыскать, а вот как получилось…

— Вы что, намекаете мне на заговор? Вы хотите сместить Сашу и поставить вместо него меня? — Ермолову показалось, что Константин задохнулся от возмущения. — Вы в своём уме, лорд Эйсмор⁈

— Ну что вы, ваше высочество, я ни единым словом на это не намекал, — тут же сменил тон англичанин на возмущённый. — Я просто говорю, что в нашей непростой жизни случаются различные коллизии. Вы же понимаете, что король Георг должен обдумывать каждую мелочь, которая может произойти, и заручиться поддержкой лояльно относящихся к нему царственных собратьев.

— Лорд Эйсмор…

— Ваше высочество, так уж получилось, что именно вы являетесь наследником вашего брата. Мы все молимся, чтобы её величество счастливо разрешилась от бремени, но пока именно вы наследуете вашему брату, если что-то случится. И, разумеется, Англия хочет заручиться поддержкой наследника престола. Разве это плохо? И разумеется, я не призываю вас ни к каким заговорам, — твёрдо произнёс Эйсмор.

— Но мне показалось… — Константин замолчал, а потом добавил: — Да, наверное, мне просто показалось.

— Конечно, ваше высочество. Я же вам только что рассказал о том, что бедный принц Уэльский сидит взаперти, всеми покинутый узник, только за то, что его величество неправильно понял намерения сына помочь ему, — снова этот льстивый, заискивающий тон, от которого у Ермолова волосы на затылке дыбом встали, а руки сами собой сжались в кулаки. — Так я могу передать лорду Питту и его величеству о том, что вы полностью на нашей стороне и попробуете убедить своего брата не принимать скоропалительных решений?

— Подождите, Питту? А разве не Аддингтон является премьер-министром? — удивлённо спросил Константин.

— Очень скоро Аддингтон освободит должность, с которой совершенно точно не справляется, и тогда договор с Наполеоном будет пересмотрен, — Эйсмор улыбался, улыбка слышалась в голосе.

Дальше Ермолов слушать не стал, посчитав, что услышал достаточно. Он итак опустился до подслушивания чужих разговоров, но и пройти мимо, делая вид, что ничего не происходит, не мог.

Алексею Петровичу нужно было с кем-то посоветоваться, и он велел седлать коня. Тифлис не мог расквартировать почти тридцать тысяч казаков Платова, но Ермолов ждал их прихода и вместе с Кноррингом успел приготовить вполне приличный военный городок за пределами города. Вот туда-то Ермолов и направился, чтобы обсудить услышанное.

— Да, дела, — протянул Платов, пройдясь по небольшой комнате, служившей ему кабинетом. Он не оставил своих казаков, поселившись рядом в добротном доме, который был построен специально для офицеров. — И что делать думаешь, Алексей Петрович?

— Не знаю, Матвей Иванович, — Ермолов покачал головой. — Его высочество сюда отправили, если я правильно понял, именно для того, чтобы оградить от таких вот соблазнов. Кто же знал, что до него и в Тифлисе доберутся?

— И это только начало, Алексей Петрович. Мне не так давно дозорные донесли, что австрияки сюда прибыли, и пара немцев. Да два француза пожелали видами полюбоваться, — протянул Платов.

— А здесь, как нарочно, нет людей Макарова, — Ермолов следил за хозяином кабинета, наматывающим круги по комнате.

— Это потому, что официальный Манифест ещё не составлен и не озвучен, — ответил ему Платов. — Надо бы его величеству намекнуть, что нельзя дальше тянуть. Объявлять Тифлис частью Российской империи надобно и укрепляться начинать. Иначе мы получим здесь такую неразбериху, с которой справиться не сумеем.

— Я, пожалуй, доклад напишу. Всё равно давно собирался это сделать. Да с Давыдовым отошлю в Москву. Взвод казачков своих выделишь, чтобы мальчишку сопровождали? А то места здесь неспокойные, как бы не сгинул по дороге, — наконец принял решение Ермолов.

— О чём речь, конечно, выделю, — ответил Платов, не раздумывая. — Здесь и более опытный курьер может спасовать. Да и вообще нужно за правило взять не меньше взвода курьерам выделять в сопровождение, а то и дублировать сообщения. Места дикие, всякое может произойти.

— И то верно, — и Ермолов вышел из кабинета, направляясь к себе, чтобы спокойно написать донесение и дать поручение Денису. Да распоряжение попросить дать не забыть, а то хоть и вырвал он Константина Павловича из лап местных хлебосольных князей, но чёткого приказа, что же делать дальше, так и не получил.

А делать что-то было нужно и как можно скорее, иначе увязнет Россия на Кавказе по самую маковку, да так, что детям их тоже достанется разгребать последствия. А этого Ермолову совершенно не хотелось бы допустить, особенно учитывая всех этих иностранных гостей, которые на воды целебные сюда косяками переть начали.

— Юрий Александрович, мне срочно нужно увидеться с Ильёй Афанасьевичем, — Крынкин уже полчаса довольно безуспешно пытался прорваться к Скворцову.

После покушения охрану ужесточили, и сейчас, чтобы попасть в приёмную императора, нужно было через имперскую канцелярию оформить запрос. После запрос попадал Скворцову, и тот уже назначал время аудиенции или решал вопрос сам, в зависимости от содержания запроса.

— Лев Фроймович, я всё понимаю, но… — Бобров стоял на пути Крынкина как монумент и не пропускал следователя, сумевшего уже пройти до дверей в приёмную.

— Речь и идёт о возможной угрозе жизни государя или жизни августейшей семьи! — не выдержав, повысил голос Крынкин. — Как вы не понимаете, что я не из праздного любопытства пытаюсь к господину Скворцову пройти? Тем более что я видел его величество по дороге сюда и прекрасно знаю, что Александр Павлович отсутствует!

Пока он говорил, заместитель начальника дворцовой охраны хмурился, а потом решительно кивнул на дверь приёмной, возле которой стояли двое гвардейцев.

— Пойдёмте, Лев Фроймович. Вы же не будете возражать, если я буду присутствовать? — и Бобров первым вошёл в приёмную.

— А я-то всё думал, кто там шумит, уже даже выйти хотел, чтобы разобраться, — заявил Скворцов, действительно поднявшийся из-за стола. Вошедшие Бобров с Крынкиным застигли его на полпути к двери. — Что-то случилось? Или вы с новостями, Лев Фроймович? — спросил Илья у Крынкина, чувствуя, как в груди поднимается беспокойство.

— Я хотел бы поговорить с вашей протеже, — без предисловий начал следователь. — И с её слугами.

— Зачем? — Илья нахмурился. — Вы думаете, что кто-то из них что-то видел?

— Я думаю, что слуги госпожи Васильевой хорошо видели вас. А также узнали, кто вы такой, — ответил Крынкин, внимательно глядя на него.

— Это было несложно вычислить, учитывая, что мы с его величеством однажды приезжали к Дарье… — он замер, глядя на следователя расширившимися глазами. — Нет, этого быть не может. Дарья Ивановна не могла…

— Я не Васильеву подозреваю, — покачал головой Крынкин. — Но с ней я тоже хочу поговорить.

— Идёмте, — хмуро сказал Скворцов и вышел из приёмной.

Долго блуждая по коридорам дворца, в конце концов они подошли к весьма неприметной двери. Скворцов постучался, и ему тут же открыли. Дарья улыбнулась, увидев Илью, и тут же нахмурилась, разглядев у него за спиной следователя и Боброва.

— Что-то случилось? — спросила она, отступая в сторону и пропуская мужчин в комнату, которую ей выделили. Точнее, ей выделили целых две комнаты: маленькую гостиную и спальню. Вот в гостиную она и впустила незваных визитёров.

— Когда я расследовал подробности ограбления, — начал Крынкин, — то соседи сказали, что с чёрного хода иной раз какой-то офицер проходит. И я уже тогда начал себя спрашивать, а почему так? Дарья Ивановна вдова, зачем ей скрывать любовника, если бы тот у неё был, правда ведь?

— У меня нет любовников, — твёрдо ответила Даша, поджав губы, а её глаза гневно сверкнули. — Почему все, кому не лень, хотят приписать мне любовника? Теперь уже какого-то офицера придумали…

— Дарья Ивановна, я не хотел вас оскорбить, — Крынкин поднял руки вверх. — Тем более что у меня не складывалось время посещения вашего дома этим офицером. Ну, право слово, зачем пылкому возлюбленному приходить к женщине, когда её нет дома? А потом я вспомнил: ведь в вашем доме, кроме вас, ещё одна молодая женщина жила. Не могла ли Матрёна принимать у себя постороннего мужчину тайком от хозяйки?

— Что? — Дарья моргнула. — Но даже если это и так, как это связано с пожаром?

— Возможно, напрямую, — жёстко ответил следователь. — Я могу поговорить с Матрёной? Мне крайне важно узнать, кто этот офицер, и не мог ли он уговорить вашу служанку поджечь дом.

— Я не знаю, кому и зачем это могло понадобиться, но да, я даю своё согласие на дознание Матрёны. И я сама хочу присутствовать при вашем первом разговоре, — решительно проговорила Дарья.

— Распоряжусь доставить её сюда, — Илья поднялся со стула и пояснил в ответ на вопросительный взгляд Крынкина: — Слуг определили в людскую вместе с остальной челядью дворца.

Скворцов вышел, и его не было довольно долго, а когда он вернулся, то по его хмурому лицу стало понятно: что-то произошло.

— Матрёны нет в людской, — ответил он на невысказанный вопрос. — Её никто не видел со вчерашнего вечера. Взгляды мужчин переместились на побледневшую Дашу. Она моргнула, а затем пролепетала:

— Я не привыкла к помощи служанок и обслуживаю себя сама. Мне сегодня не нужна была Матрёна, и я её не звала. Господи, что происходит? Кто и во что меня пытается втравить? — она закрыла руками лицо, а Крынкин вздохнул, поднялся и направился к двери.

— Я сейчас на Лубянку. Поговорю с Щедровым. Может быть, он что-то мне посоветует, — сказал он, выходя из комнаты. Вслед за ним вышли Бобров и Илья, оставив Дарью одну. Им всем было о чём подумать.

Когда начинаются проблемы, они обычно приходят все скопом. Да ещё и приятелей с собой прихватывают. Вопрос, кто хочет меня убить, оставался открытым. На самом деле это мог быть кто угодно, начиная от правительств других государств, которых больше устроил бы на престоле гораздо более управляемый и предсказуемый Костя, и заканчивая каким-нибудь родичем того же Палена, потерявшим всё в одночасье и горящего жаждой мести.

Проходя к своему кабинету, я заставил себя на время забыть об этом странном покушении и не менее странном самоубийстве исполнителя. Не классический заговор, рождающийся в салонах и различных офицерских кружках, а что-то совершенно другое. В любом случае — это дело Службы Безопасности. В конце концов, она для того и создана, чтобы выяснять и стараться не допускать подобного в дальнейшем. Вот и посмотрим, как Макаров и его птенцы сработают.

Да и сам по себе назрел вопрос выделения в общей Службе Безопасности отдельного подразделения контрразведки, которое исключительно внешним воздействием будет заниматься. Потому что, если бы у нас хватало шпионов и просто сочувствующих нашей стране за большие деньги, естественно, то мы бы почти точно знали, свои так стараются от меня избавиться, или это королю Георгу что-то опять прибредилось. Хоть и не весна ещё, но кто этих сумасшедших разберёт.

В приёмной сидел мрачно-задумчивый Скворцов. Напротив него расположился Аракчеев. Когда я вошёл, они вскочили, но физиономии остались хмурыми. М-да, настроение, похоже, у всех было просто отличное.

— Алексей Андреевич, проходите, — я кивнул Аракчееву и вошёл в кабинет. Он последовал за мной. Расположившись за столом, я указал на кресло, стоящее напротив. — Присаживайтесь, Алексей Андреевич. — Он сел молча и прямо посмотрел на меня. — И что же, вы даже не спросите, зачем я вас вызвал?

— Я знаю, зачем, — глухо ответил Аракчеев. — Офицеры Семёновского полка написали донос, — он усмехнулся.

— Да, действительно, написали. И что же у вас с ними не срослось? — я пытался понять, что это за человек. Всё, что я знал про него, было слишком противоречиво. Да и знал я, если честно, не так уж и много.

— У них у всех сложности с дисциплиной, ваше величество. Почему-то семёновцы считают себя чуть ли не в привилегированном положении. Но это не так, ваше величество. Не должно быть так, — он замолчал, но взгляда от меня не отвёл.

И что я могу ему сказать? Да ничего. Все мои адъютанты вышли из этого прославленного полка. Все командиры моей охраны. А ведь в ту страшную ночь они действительно фактически ослушались приказов высшего руководства, демонстративно приняв мою сторону. Я был шефом этого полка, не командиром, вот в чём соль. И ведь тот же Зимин, получив приказ выстроить охрану царской семьи, не щадил своих гвардейцев, гоняя в хвост и в гриву, и не терпел неповиновения. И не факт, что, если бы не жёсткая дрессура, они смогли бы в своё время Костю притащить ко мне. Тот же Челищев, в то время служивший как раз в Семёновском полку, не сумел Великого Князя остановить.

— Что вы предлагаете, Алексей Андреевич? — спросил я, сложив руки домиком.

— Не знаю, — он покачал головой. — Меня называют самодуром, помешанным на муштре, но они не понимают причин. И, давайте говорить откровенно, государь, если бы я был помешан на муштре ради самой муштры, разве я бы возражал против создания конной артиллерии?

— Кстати, а почему вы возражаете? — спросил я его, не отрывая взгляда.

— Да потому что это ни к чему! — взорвался почти всегда спокойный Аракчеев. — Лучше лошадей для другого дела пустить.

— Нам нужна скорость и манёвренность, — напомнил я ему.

— Нужно усовершенствовать сами орудия, — немного помолчав, сказал Аракчеев. — Я бы начал с лафетов. Надо хотя бы попробовать систему Грибоваля. Винты, позволяющие стволу опускаться и подниматься, для точности огня приделать, сам лафет не деревянный сделать. Надо думать, пробовать. А не дрессировать коней. Это красиво выглядит на парадах, но в полевых условиях Павел Петрович не счёл конную артиллерию пригодной.

— Что ещё? В чём мы уступаем тем же французам? — мы впервые разговаривали настолько откровенно.

— Оружие. Я слышал, что Жан Поли на своей фабрике какую-то новую винтовку испытывает. Да и вообще у французов массовое производство оружия лучше развито, — Аракчеев вздохнул. — Спрингфилдский арсенал в Новом Свете тоже неплохие результаты показывает.

Я задумался. Вот что-что, а развитие оружия меня всегда мало волновало. Надо послать кого-то на эти фабрики в качестве учеников. Кстати, у меня где-то по Европе Краснов с Крюковым болтаются, непонятно чем занимаются. Вот пускай до этой фабрики французской скатаются. Промышленный шпионаж не в моё время придумали и даже не вчера. Может быть, удастся мастера какого переманить. Мы же реформу в армии проводим, вот и будем реформировать. Что касается всего остального…

— Вот что, Алексей Андреевич. С офицерами справляйтесь сами. Если вы не сможете этого сделать, то грош цена вашим реформам, сами понимаете, — сказал я внимательно наблюдающему за мной Аракчееву. — И ещё. Мы остаёмся в Москве на неопределённое время. Не только из-за беременности Елизаветы Алексеевны, но и из-за этого мерзкого покушения на меня. Пока Макаров с Щедровым не предоставят преступников суду, двор останется в Москве. Так что в мае, когда сойдёт снег и дороги более-менее просохнут, устроим небольшую военную игру. Вы против Барклая. Семёновцы против Преображенцев. Путём жребия определимся, кто будет защищать некую важную персону в, допустим условной крепости, а кто будет пытаться её захватить. После соберёмся и разберём ошибки, а также выясним, кто всё-таки лучше поработал с полками.

— Почему именно так? — Аракчеев нахмурился.

— Потому что так наглядно! Я не смогу на параде оценить боеспособность войск.

— Но, мы же не сможем применять настоящие заряды, — Аракчеев растерялся.

— Краску используйте, — я хмыкнул. — Так будет хорошо видно, кто условно ранен, а кто и вовсе «убит».

— Хорошо, — немного подумав, ответил Аракчеев. — А кто будет та важная персона?

— Как это кто? Я, конечно, — полюбовавшись вытянувшимся лицом генерала, я задал интересующий меня вопрос, который нужно было задать в первую очередь. — Что именно так не понравилось Семёновцам?

— Я пытался ввести распорядок дня для солдат и офицеров, — вздохнул Аракчеев. — Строго по времени: подъём, утренний туалет, завтрак, построение, отработка манёвров… Всё строго по регламенту и с закреплением в виде Устава.

— А что, разве всё не так? — вырвалось у меня, и я тут же прикусил язык, потому что он так на меня посмотрел.

— Павел Петрович пытался упорядочить этот бардак, но… — Аракчеев развёл руками.

— Понятно, — я откинулся на спинку кресла и провёл пальцем по губам. — Вот что, принесите мне проект этого Устава. Если я найду его приемлемым, то мы составим приказ. Пока это будет касаться исключительно Семёновского полка. Потом посмотрим. Летнее испытание всё расставит на свои места. Да, проект военных поселений, что вы о нём думаете?

— Я категорически против, — быстро ответил Аракчеев. — Но, если ваше величество прикажет, то я, безусловно, буду этот приказ исполнять.

— Пока не нужно, я тоже не вижу необходимости в военных поселениях. А вот в отдельных воинских частях, расположенных за пределами городов, но хорошо обустроенных, я вижу смысл. И смысл заключается в том, чтобы господа офицеры большую часть времени проводили со своими солдатами в этих частях, а не шлялись по салонам. Да и всё остальное будет легче делать в таких вот частях, — добавил я, а Аракчеев, что-то тщательно обдумывающий в этот момент, кивнул своим мыслям, словно соглашаясь с моими словами.

Воцарилась пауза, во время которой я думал о том, что насколько бы я далёк от армии ни был, но какой-то регламент должен же быть. Плюс учения. Как проходит взаимодействие войск, если они впервые на поле боя встречаются? А вот так и проходит, чаще всего — никак. Радует, что и у противника то же самое чаще всего происходит.

— Я могу идти, ваше величество? — тихо спросил Аракчеев.

— Идите, Алексей Андреевич, — я отпустил его и схватил перо, чтобы Краснову поручение набросать.

Дверь открылась, и вошёл Скворцов. Он был всё ещё мрачен, но ничего не говорил. Тут два варианта, или меня его проблемы не касались, или же пока нет результата, о котором можно доложить. Ладно, так или иначе, всё в итоге выяснится.

— Что у тебя? — спросил я, запечатывая письмо.

— Андре-Жак Гарнерен просит разрешение посетить Россию вместе с женой Жанной-Женевьевой Лабросс, чтобы подняться в воздух на воздушном шаре и спрыгнуть с парашютом, — торжественно произнёс Илья, а я непонимающе смотрел на него.

— О как, — я чуть было не спросил, кто это такие, но вовремя опомнился. И так эта история с покушением вывела меня из себя настолько, что я в последние дни за языком не слежу. — Ну, пускай приезжают, летают, прыгают, а мы на всё это посмотрим. Что-то ещё?

— Да. С ними хочет приехать маркиз д’Арланд. Вроде бы его приглашал Кутузов, намекнув, что ваше величество проявил заинтересованность в воздушных аппаратах… Он утверждает в письме, что во время своей позорной отставки изучал труды Мёнье… В общем, я не понял половины, но маркиз утверждает, что может попытаться сделать управляемый эллипсоид. Что-то там с двумя оболочками, между ними какой-то баллонет, винты для управления… Чтобы это всё ни значило, — закончил Скворцов.

Я же завис, глядя на него. Когда я утверждал, что почти всё уже изобретено, но почему-то не нашло применения, я не знал, что кто-то умудрился уже сделать прообраз дирижабля. Молчал я долго, потом опомнился и протянул письмо Илье.

— Вот это передать Краснову. И да, я с удовольствием посмотрю на этот эллипсоид. С большим удовольствием. А если он ещё и полетит и не сгорит в воздухе, то маркиз может рассчитывать на очень многое, вот это я гарантирую.