Александр. Том 4

Глава 9

Андрей Глинский вошёл в особняк, принадлежавший Петру Толстому. В холле его встречал доверенный слуга Толстого, принявший у поручика шинель и указавший на дверь в малую гостиную.

— Прошу сюда, Пётр Алексеевич ждёт вас, — он поклонился и хотел уже уйти, но Глинский задержал его, схватив за рукав.

— Он ждёт меня? А разве на сегодня не назначено собрание офицерского кружка? — Андрей нахмурился.

В записке, переданной ему сегодня утром, говорилось об очередном собрании, на которых он бывал регулярно. Правда, пока ему не удалось выяснить ничего существенного: большую часть времени господа офицеры обсуждали прелести новой звезды, мадемуазель Мадлен Руш, и совсем мало говорили о политике и о том, что большинство из них недовольно Александром Павловичем.

Недовольны офицеры были в основном нерешительностью его величества, его отказом вступить в очередную коалицию против корсиканского выскочки и выступить с победоносной войной на стороне союзников. При этом такие вещи, как начавшиеся реформы, их не слишком волновали. Глинский пытался намекнуть особо упёртым, что для победоносной войны нужно хотя бы артиллерию привести в божеский вид, чтобы она не уступала по всем статьям французской, но они как будто его не слышали. В конце концов, бросил попытки понять ход мыслей офицеров и просто наблюдал, делая доклады Овчинникову, которого Макаров оставил вместо себя в Петропавловской крепости.

— Так почему Пётр Алексеевич ждёт меня? — повторил вопрос Глинский, когда пауза начала затягиваться. — И я не слышу шума, неужели ещё никто не прибыл?

— Пётр Алексеевич говорил, что ждёт только вас, больше гостей не ожидается, — слуга, наконец, понял, что ему отвечать, поклонился и пошёл по коридору, куда-то унося шинель Глинского.

Андрей проводил его взглядом и направился к гостиной, гадая про себя, о чём с ним хочет поговорить Толстой. Конкретно этот Толстой был двоюродным братом графа Толстого, одним из… Семейство Толстых отличалось плодовитостью, и, похоже, уже сам граф путался в своих многочисленных родственниках, а то и не знал многих из них, по крайней мере, лично. Пётр Алексеевич был достаточно богат и не имел армейского чина. Тем более было странно, что Петербургский офицерский кружок чаще всего заседал именно у него дома.

Дверь в гостиную была приоткрыта, значит, его действительно ждали. Глинский ощутил сильное волнение, впервые с тех пор, как ему было приказано Макаровым заниматься этим офицерским кружком.

— Входите, Андрей Васильевич, входите, — раздался голос Толстого. — Нечего на пороге мяться, чай не девица невинная. Я уже думал, что вы приболели, или попросту не захотели приходить.

— Пётр Алексеевич, я никак не пойму, зачем вы меня пригласили, если никого, кроме меня, больше не ожидается, — Глинский вошёл в гостиную и остановился напротив вставшего с дивана хозяина.

— Разговор у меня к вам имеется, Андрей Васильевич, — Толстой махнул рукой, предлагая гостю проходить. — Вы присаживайтесь, Андрей Васильевич. Где больше хочется, туда и садитесь, мы же здесь почти по-родственному уже собираемся.

— Вы меня знаете, Пётр Алексеевич, я человек дела, — Глинский сел в кресло напротив Толстого. — Не будем ходить вокруг да около. О чём вы хотите со мной поговорить, да ещё и таким интересным способом? В записке, что мне передали, говорилось, что сегодня заседание кружка.

— Полноте, Андрей Васильевич, — махнул рукой Толстой. — Уж не вам ли было невыносимо скучно, когда полковник Телецкий хвастался намедни своими амурными победами? Лично меня это уже утомило. Много болтовни и никаких действий. Вот я и решил попутешествовать. После Нового года хочу съездить в Тифлис.

— В Тифлис? — Глинский почувствовал, как его глаза слегка расширились сами собой, он не прилагал к этому никакого усилия. — Зимой? Но зачем?

— Я никогда не был на Кавказе, — мечтательно произнёс Толстой. — Говорят, что многие, видя его, начинают им болеть и не хотят покидать этот дикий, но прекрасный край.

— Спорный вопрос на самом деле, — кашлянул Андрей. — Но позвольте всё же усомниться в вашей искренности.

— Опять же, прекрасные воды, а меня, если честно, совсем замучила изжога, — Толстой негромко рассмеялся. — На самом деле ускорить мою поездку попросил наш хороший друг — князь Барятинский. Он просит меня отвезти послание его высочеству Константину Павловичу, коль скоро я всё равно собираюсь посетить Тифлис.

— А меня вы пригласили… — Глинский выжидающе посмотрел на Толстого.

— Я хочу попросить вас сопровождать меня. Дороги на Кавказе небезопасны в любое время года, а сейчас, как вы справедливо заметили, зима, — Толстой пристально смотрел на поручика, ожидая ответа. — Вы смелый, благородный человек, с вами можно не опасаться небольших приключений, обязательно случающихся в таких поездках.

— Я не знал, что на Кавказе есть дороги, — неуклюже пошутил Глинский, лихорадочно соображая, что же делать.

— Так что вы мне ответите, Андрей Васильевич? — поторопил его Толстой.

— Не могу ответить вам прямо сейчас. Мне сначала нужно уладить все дела со службой, — решительно произнёс Глинский.

— Напишите прошение на имя Кутузова Михаила Илларионовича, а я подключу все свои связи и похлопочу за то, чтобы вам предоставили отпуск по состоянию здоровья. Целебные воды — это отличный повод взять отпуск, — заметил Толстой. — Тем более что вы не за границу будете проситься, а в Тифлис, который уже совершенно точно вошёл в состав нашей империи.

— Я напишу утром прошение, — сказал Глинский. — И утром же передам вам ответ. Но, Пётр Алексеевич, вы же понимаете, что мне нужно будет знать, из-за чего я рискну, возможно, даже жизнью. Мне воды не требуются, я изжогой не страдаю.

— Разумеется, Андрей Васильевич. Путь предстоит неблизкий, и мы многое расскажем друг другу. В том числе я расскажу вам о том небольшом поручении, что попросил меня выполнить князь Барятинский, — Толстой хлопнул по подушке дивана ладонью и воскликнул: — Ну что же, я жду ответа завтра утром, чтобы, в случае вашего отказа, попытаться уговорить кого-нибудь другого поехать со мной. Хотя в этом случае я буду ужасно разочарован, и, признаюсь вам честно, вряд ли найду кого-то более достойного.

— Постараюсь вас не разочаровать, — Глинский натянуто улыбнулся. Похоже, затевалось что-то по-настоящему серьёзное, но на этот раз заговорщики действовали умнее и не рассказывали о своих планах направо-налево.

— Хватит о делах, пойдёмте поужинаем, Андрей Васильевич. Я вас наконец-то познакомлю со своей очаровательной женой и дочерями, — и Толстой широко улыбнулся.

— Боюсь, не могу принять столь лестное приглашение, — Глинский поднялся. — Мне нужно как следует всё обдумать. Но, надеюсь, ваше приглашение останется в силе, и я им обязательно воспользуюсь, когда мы будем оговаривать все детали поездки.

— Я на это надеюсь, Андрей Васильевич, — Толстой тоже поднялся, чтобы проводить гостя до двери.

Выйдя на улицу, Глинский пересёк улицу, прошёл пару кварталов и вышел на набережную. Долго стоял и смотрел на виднеющуюся отсюда Петропавловскую крепость. Было уже поздно, и Овчинников наверняка ужинал дома. Но даже если Лев Петрович поехал ужинать в другое место, его нужно было найти и рассказать о сегодняшней встрече.

Глинский никак не мог заставить себя поверить, что Константин Павлович как-то замешан в заговоре. Он помнил, что было в прошлый раз, и Макаров Александр Семёнович дал ему ознакомиться с делом Палена и других заговорщиков. Его высочество произвёл тогда на него впечатление довольно нерешительного человека, неспособного самостоятельно возглавить заговор.

— Зато он может плыть по течению в направлении короны, — прошептал Глинский еле слышно. — Возможно, его активное участие и не потребуется, да и что он может сделать, оставаясь в Тифлисе? Но заговорщикам нужна его молчаливая поддержка. Уверенность, что он сядет на трон на их условиях, и будет царствовать, но не править, — Андрей обдумал эту мысль со всех сторон, и она показалась ему вполне разумной. — Да, это больше похоже на правду. Извозчик!

Глинский махнул рукой, и к нему подкатил экипаж. Это был обычный экипаж, не принадлежащий Службе Безопасности.

— Куда изволите, барин? — спросил бородатый извозчик, глядя на молодого офицера, спешащего, скорее всего, к любовнице. Ну, а куда он ещё может так бежать? Домой обычно чинно едут.

— На Фурштатскую, там я покажу, где остановиться, и нужно будет меня подождать, — скороговоркой проговорил Глинский, заскакивая в экипаж.

— Подожду, коли надобно, — добродушно ответил извозчик, только укрепившись в мысли, что поручик спешит к любовнице, пока муж где-то отсутствует.

Извозчик довёз его до дома Овчинникова быстро. Выскочив из экипажа, Глинский ещё раз наказал ему ждать и побежал бегом к входной двери. В холле его встретил сам заместитель Макарова. Он выскочил из кабинета, как только услышал знакомый голос, как был в широком домашнем халате. Овчинников не ждал гостей, и визит Глинского стал для него неожиданностью.

— Что-то случилось, Андрей? — спросил он, с тревогой глядя на поручика.

— Пётр Толстой едет в Тифлис с поручением к его высочеству Константину Павловичу от князя Барятинского, — выпалил Глинский. — И просит меня сопровождать его. Что за поручение обещает рассказать только по дороге.

— Только этого нам не хватало, — Овчинников резким движением затянул пояс на халате.

— Что мне делать? Ехать? — спросил Глинский, глядя на своего непосредственного начальника.

— Да, тут и думать не о чем, — Овчинников потёр виски. — Пиши прошение на имя Кутузова, чтобы Михаил Илларионович отпуск тебе предоставил. Барятинский наверняка будет проверять, так что не надо давать ему повод усомниться в тебе. Детали я с Михаилом Илларионовичем решу уже завтра на нашем утреннем совещании.

— Тогда я утром дам положительный ответ Толстому, — кивнул Глинский. — А ведь я уже думать начал, что этот офицерский кружок всего лишь сборище пустобрёхов, а оно вон как оказалось.

— Иди, Андрей, не дай бог, тебя здесь кто-нибудь заметит, — Овчинников дождался, когда Глинский выйдет, и сразу же поспешил в свой кабинет. Ему предстояло много работы, и начать нужно было с доклада Макарову Александру Семёновичу, чтобы утром ещё затемно отправить его с нарочным в Москву.

— Барин, там к вам этот князь опять пришёл, — в кабинет Сперанского заглянул слуга, оторвав тем самым Михаила Михайловича от составления устава будущего лицея.

— Какой князь? — Сперанский смотрел на слугу непонимающим взглядом. — Архип, какой князь, говори яснее.

— Так, знамо какой, Барятинский, — ответил Архип.

— Что ему ещё от меня понадобилось? — пробормотал Сперанский и махнул рукой. — Зови, пускай прямо сюда проходит.

Дверь закрылась, и Михаил неохотно отложил перо, поднявшись из-за стола, чтобы встретить незваного гостя. Барятинский вошёл в кабинет стремительно, заставив тем самым Сперанского поморщиться. Он не любил панибратства, и тем более не любил, когда гости начинали вести себя как дома. Но князь был не той фигурой, которой Михаил мог предъявить претензии. Хотя больше всего ему хотелось сказаться больным и вообще не пускать Барятинского на порог.

— Пётр Николаевич, какими судьбами? — Михаил поклонился, приветствуя Барятинского.

— Да вот, ехал мимо и решил зайти, поздороваться, узнать, как у вас дела, — улыбнулся Барятинский.

— Дел слишком много, боюсь, что не уложусь до Нового года даже с тем, что давно запланировано, — Сперанский указал князю на стул. — Присаживайтесь, Пётр Николаевич, мне, наверное, действительно пора немного прерваться.

— Вы слышали, что отдельным указом его величество запретил открывать иезуитский колледж здесь, в Петербурге? — Барятинский смотрел на Сперанского, не мигая. — А ведь всё уже почти было готово. И учителя приглашены, и даже списки первых учащихся уже составлены. И где прикажете нашим отрокам получать приличное образование?

— Так, в лицее, — вздохнул Михаил. — Не просто же так его величество поручил мне его открыть, да ещё и таким сделать, что Великим князьям не зазорно в нём учиться будет.

— В том-то и дело, дорогой мой Михаил Михайлович, — князь покачал головой. — Учителей достойных, где вы брать собираетесь? Ну не из своих же набирать, право слово.

— И что вы предлагаете? — Сперанскому с трудом удалось изобразить на лице заинтересованность. Он не был шпионом, и никогда не стремился им быть, поэтому подобные игры давались ему тяжело.

— Почему бы вам, Михаил Михайлович, не рассмотреть кандидатуры тех учителей, которые остались не у дел, из-за этого нелепого запрета? — вкрадчиво предложил Барятинский. — Нашим юношам необходимо получать лучшее образование. Особенно когда речь идёт о Великих князьях. Ну кому вы можете поручить воспитание и обучение? Старику Державину? Это даже не смешно.

— Конечно, Пётр Николаевич, я подумаю над вашим предложением, — ответил Сперанский, внимательно глядя на Барятинского.

— Подумайте, Михаил Михайлович, подумайте. А благодарные родители, уже записавшие своих детей в колледж, но вынужденные теперь искать достойную замену, не останутся в стороне и смогут достойно вас отблагодарить, — он улыбнулся, поднимаясь на ноги. — В конце концов, речь идёт о наших детях. Я пришлю список, Михаил Михайлович. И не стоит меня провожать, я прекрасно найду дорогу к выходу.

Он вышел, а Сперанский откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Зря он сказал князю в прошлый раз про взятки. Барятинский решил, что можно попробовать его купить, и сейчас Михаил не знал, что ему делать. Нет, он предполагал, что через него попробуют пропихнуть парочку выгодных неким лицам законов, но вот такого он точно не ожидал. А самое главное, ему даже посоветоваться было не с кем.

— Нужно написать письмо его величеству, — пробормотал Михаил, хватая перо и подвигая к себе лист бумаги. — Покаяться, обрисовать ситуацию и прямо спросить, что мне делать? Если повезёт, то меня ничего не лишат и с должности не снимут. В конце концов, Александр Павлович сам мне предложил когда-то не стесняться и начать брать взятки.

И Михаил начал быстро писать императору что-то среднее между исповедью и докладом, дав себе установку завтра передать это письмо Овчинникову, чтобы тот отправил его с нарочным Службы Безопасности. А дальше ему нужно будет тянуть время, пока не придёт ответ с новыми приказами.

Когда письмо было готово и уже запечатано, Михаил задумчиво посмотрел на то место, где совсем недавно сидел Барятинский. В одном князь был прав, у него не было даже пока предположений о том, кто возглавит новый лицей, не то что о штате учителей, наставников и других служащих.

— А что, если действительно у «старика Державина» спросить? — спросил он сам у себя негромко, чтобы собственным голосом нарушить царившую в кабинете тишину. — Не побьёт же он меня за спрос в самом-то деле?

Обдумав эту идею со всех сторон, Сперанский положил перед собой новый лист бумаги и принялся затачивать перо, чтобы написать письмо Гавриилу Романовичу.

Павел Северюгин, услышав встревоженные голоса, в одном из которых он узнал голос Доротеи Курляндской, сделал шаг в нишу, так удачно задрапированную тяжёлой портьерой.

— Моя дорогая Вильгельмина, вы поступили очень неосмотрительно, — Доротея остановилась недалеко от ниши, в которой стоял Северюгин. Разговаривала она, похоже, со старшей дочерью.

— Я не пойму, отчего вы больше беситесь, мама, от того, что у меня в итоге родился ребёнок, или от того, кто является отцом? — резко ответила Вильгельмина. — И я никогда не прощу вам, что вы заставили меня оставить Густаву.

— Я заботилась прежде всего о вас, неблагодарная девчонка! Если вы думаете, что я ревную к Армфельту, то нет, наши невинные шалости с Густавом — это дела минувших дней, — высказавшись, Доротея замолчала, а потом продолжила более мягко. — Ваша помолвка с Аркадием Суворовым сорвалась из-за вашей глупости, но, чтобы замять скандал, вам необходимо выйти замуж.

Воцарилось молчание, и Павел только тихо покачал головой. Когда ему говорили, что дочь Доротеи Курляндской спит с любовником матери, он поначалу сомневался. Но генерал Густав Армфельт? Да, кажется, Северюгин начал понимать Александра, сделавшегося внезапно поборником хотя бы зачатков нравственности и приличий. Даже интересно, а нынешний любовник Доротеи — Талейран — не достанется ли в итоге одной из её дочерей? Ну а что такого, преемственность поколений, как раз в духе времени.

— Генералиссимус Суворов умер, мама, — Вильгельмина успокоилась, и теперь её голос звучал ровно. — Не думаю, что сейчас разговоры об этом браке актуальны.

— Хорошо, я поговорю с Густавом. Раз уж он является виновником вашей потерянной репутации, то пускай поспособствует вашему браку. Надеюсь, у него хватит влияния подыскать вам подходящего мужа, — холодно проговорила Доротея.

Голоса отдалились, женщины продолжили идти по коридору, и Северюгин, подождав ещё немного, выбрался из ниши. Он продолжил свой путь к выходу, обдумывая услышанное, когда сзади раздался голос Доротеи.

— Павел, я вас ищу по всему дому, а вы, оказывается, собираетесь улизнуть, не попрощавшись, — герцогиня подошла к нему быстрым шагом, и Северюгину на мгновение показалось, что она заметила, как он беззастенчиво подслушивает разговоры, явно не предназначенные для чужих ушей.

— Я неважно себя почувствовал и решил не тревожить вас своими проблемами, — мягко улыбнувшись, Павел подхватил ручку герцогини и поднёс её к губам. — Вы, как обычно, устроили прекрасный вечер. Ваш салон здесь, в Берлине, достоин принимать императоров, и мне не хотелось бы своей постной физиономией портить приём.

— Вы просто обворожительны, — Доротея лукаво улыбнулась, слегка наклонив голову набок. — Но я хотя бы провожу вас к выходу, и даже не возражайте, — и она положила пальчики на его локоть.

— А вы очень добры, Доротея, — Северюгин снова пошёл в направлении холла, но на этот раз вместе с герцогиней. — Я буду скучать по вам и вашим приёмам.

— Ну почему вы так стремитесь уехать? — она легонько ударила его по руке. — Павел, вы вполне можете остаться, я буду рада, если вы останетесь.

— Увы, я получил приказ немедленно вернуться в Москву, — Северюгин изобразил жуткое разочарование. — Дворянам пока запрещено покидать Россию без особого позволения. Видимо, кто-то затаил зависть и указал его величеству на то, что я непозволительно долго, на их взгляд, отсутствую.

— Ох уж эта людская зависть, — Доротея покачала головой. — Она преследует меня всю мою жизнь.

— Вас что-то гнетёт? — Павел остановился возле двери, ожидая, когда слуга принесёт ему пальто. — Вы можете мне рассказать. Вы же знаете, Доротея, я не любитель сплетен и никому не расскажу о вашем затруднении.

— Я знаю, именно поэтому не хочу, чтобы вы уезжали, — герцогиня вздохнула, а затем наклонилась к Павлу ближе и прошептала. — Талейран в последнее время стал очень нервным и непредсказуемым. По-моему, он охладел к Наполеону, и это так ужасно. Да ещё и эти постоянные разговоры о регентстве в Англии. Питта снова прочат на место премьер-министра, а это может означать, что всем договорённостям придёт конец. И что это, снова война? Я просто места себе не нахожу в последнее время.

— Ну не стоит так переживать, Доротея, от этого может испортиться цвет лица, — в который раз улыбнулся Северюгин. — К тому же Питт ещё не назначен премьер-министром, а в жизни чего только не случается. Слышали же, какое несчастье с лордом Уитвортом произошло? Все мы под богом ходим.

В этот момент слуга наконец-то принёс ему пальто, и Павел поспешил раскланяться с хозяйкой салона. Доротея протянула ему руку, которую он поцеловал на прощанье.

— Вы так правильно сейчас выразились, я могу ваши слова использовать в письме, чтобы хоть как-то подбодрить моего дорогого Талейрана? — спросила она, жеманно улыбаясь.

— Конечно, — Северюгин поклонился. — Я вас обязательно навещу, как только сумею выбраться, — сказал он и вышел из дома. Впереди его ждала дорога домой, и он был просто счастлив, что Доротея Курляндская решила остаться в Берлине, и ему не придётся сопровождать её в Саган, что позволяло Павлу вернуться в Москву быстрее, чем он рассчитывал.

Я рассматривал жалобу Петра Никитича Демидова из калужских Демидовых на губернатора Калужской губернии Лопухина Дмитрия Ардалионовича. Рядом лежала общая жалоба крестьян на Демидова.

— Хороши, — протянул я, бросая обе жалобы перед Макаровым, сидевшим напротив меня. — Поясните мне, Александр Семёнович, что вам известно по этим жалобам?

— При отце Петра Никитича Демидова крестьяне бунт на их землях поднимали. И они примкнули к Пугачёву, когда тот к Калуге подходил, — ответил Макаров, глядя на жалобы с ненавистью. Ничего, потерпишь, тебе ещё долго в таких вот бумагах разбираться, пока до самого тупого помещика не дойдёт, что они тоже внезапно стали подсудны.

— Я уже говорил, что крестьяне на самом деле очень редко бунтуют? — спросил я, откидываясь на спинку стула, на котором сидел.

— Говорили, ваше величество, — ответил Макаров, не отводя взгляда от жалоб.

— А теперь представьте себе, Александр Семёнович, насколько этих крестьян допекло? — я указал на жалобу Демидова. — Это что? Раньше на Лопухина поступали подобные жалобы?

— Было дело, — Макаров не смотрел на меня. — Выпить любит Дмитрий Ардалионович, только впрок это никому ещё не шло. Я его поручил насчёт казнокрадства проверить, но там в основном взяточничество буйным цветом цветёт.

— Великолепно, — я потёр лоб. — Просто волшебно, вашу мать. А давайте, Александр Семёнович, я не буду заниматься разбором жалоб. Уж отрядите в Калужскую губернию человека, который всё это проверит и предоставит нам уже результаты расследования. И почему у вас ещё в каждой губернии нет нормального отделения?

— Людей не хватает, — вздохнул Макаров. — А с этим я разберусь, — и быстро забрал жалобы со стола, положив в свою папку.

— Уж разберитесь, сделайте милость. Надеюсь, скоро увидеть результаты, — я вытащил письмо Краснова, в котором Саша писал, что возвращается домой и тащит с собой Коленкура и какого-то оружейника. Оружейник мальчишка ещё, но вроде бы толковый, а вот что делать с Коленкуром, я пока не знаю. — Сейчас подойдёт Аракчеев, Александр Семёнович, вы приготовили мне списки, о которых я просил?

— Да, ваше величество, — и Макаров протянул мне список офицеров, состоящих в Петербургском офицерском кружке. — Зачем вы их провоцируете, ваше величество? Это слишком опасно!

— Это единственный способ собрать их в одном месте, и, если нам повезёт, взять всех вместе, — я вздохнул. — Вы когда-нибудь увлекались рыбной ловлей? Подобная тактика называется «ловлей на живца».

— Вот только мне не нравится, что в качестве живца вы собираетесь становиться лично, — недовольно пробурчал Макаров.

— Я считаю, что не все они такие уж злостные заговорщики. Просто многим очень скучно, вот и мучаются от безделья всяким. Ну ничего, Алексей Андреевич сумеет их занять так, что даже на салоны сил оставаться не будет, — сказал я, рассматривая список.

Как же их опять много. А самое главное, я так и не понял из докладов Макарова, что же этих свиней снова не устраивает! Сегодня я передам список Аракчееву, чтобы он всех этих офицеров вызвал из Петербурга сюда, для участия в запланированных учениях. Сразу после Нового года они начнут потихоньку здесь собираться. В Петербурге я оставляю только князя Барятинского. Зачем человека с места срывать, он старается, заговор плетёт, а мы ещё не знаем, его это личная инициатива, или же снова хорошие друзья из какого-нибудь посольства подсуетились.

— Хочу заявить, что я категорически против этой авантюры, — Макаров теперь смотрел на меня прокурорским взглядом. Что будем делать с Кавказом и заигрываниями англичан с его высочеством Константином Павловичем?

— Пока ничего, — я поморщился. Ещё и эта история с Костей. Интересно, есть ли связь между очередным заговором офицеров и этой наглой попыткой втянуть в него моего брата? — У нас слишком мало информации. А к Великим князьям всегда будут подходить с такими предложениями. Могу поспорить, что как только Коле исполнится шестнадцать, к нему сразу же первая ласточка прилетит.

— Я не хочу об этом даже думать, — Макаров провёл рукой по волосам. — Надеюсь, Елизавета Алексеевна разрешится от бремени сыном. На это все надеются и молятся за здоровье императрицы и наследника.

— И мы вам благодарны, — я улыбнулся. — Если у вас ничего больше нет, то можете быть свободны, — Макаров покачал головой и быстро встал, пока мне ещё каких-нибудь жалоб Скворцов не подкинул. Надо ему в помощь выделить специального человека, что ли. Чтобы исключительно жалобами занимался, сортируя их по степени адекватности.

Аракчеев придёт, спрошу, может быть, у него есть на примете человек, способный заниматься этим нужным и неблагодарным делом. Заодно спрошу, знаком ли он с Коленкуром и в каких вопросах генерал Наполеона может помочь нам с реформой армии. А Краснов молодец. Правда, его инициативность может выйти ему боком, так что как приедет, нужно будет провести с Сашей воспитательную беседу.

Дверь приоткрылась, и в кабинет проскользнула Екатерина. Я с удивлением посмотрел на сестру, даже не пытаясь догадываться, зачем она ко мне пришла.

— Илья сказал, что у тебя никого нет, и я могу войти, — Катя села на стул, с которого совсем недавно встал Макаров, и сложила руки на коленях. Этакая пай-девочка. Если бы уже не изучил её стервозную натуру, то, может быть, и поверил бы.

— У тебя что-то случилось, Катюша? — спросил я, внимательно глядя на неё.

— Нет, почему обязательно что-то должно случиться? — она подняла глаза на меня. — Я пришла просить тебя об одном маленьком одолжении.

— Вот как, — я прищурился. — И что же ты хочешь попросить?

— Я же хорошо себя вела в последнее время? — Екатерина заискивающе улыбнулась. — Саша, ты же был мною доволен? Шарлота Карловна сказала, что ты всеми нами доволен.

— Так, раз начались такие предисловия, значит, ты хочешь попросить что-то или слишком большое, или довольно противоречивое, — протянул я. — Говори прямо, не тяни.

— Ты позволишь мне присутствовать на Новогоднем балу? — и Екатерина сложила руки в молитвенном жесте. — Пожалуйста, Саша. Я буду себя и там хорошо вести, у тебя не будет повода меня стыдиться.

Я долго смотрел на сестру, обдумывая её просьбу. Она всё ещё была слишком молодой для подобных танцулек, и я не хотел проводить весь бал, следя за ней. Если только приставить к ней кого-нибудь достаточно надёжного, кто не воспользуется наивностью юной девочки… Кажется, Строганов что-то говорил о том, что его агент должен успеть прибыть в Москву как раз к балу. А он у него по женщинам разной степени шикарности специализируется, ему сомнительные прелести этого цыплёнка должны быть неинтересны. Да и к выполнениям заданий он относится весьма ответственно.

— Хорошо, — наконец сказал я. — Но, Катя, я сам выберу тебе кавалера, который будет подле тебя весь вечер.

— А-а-а, — завизжала Екатерина и бросилась мне на шею. — Спасибо-спасибо-спасибо! Я сейчас же скажу Шарлотте Карловне, что ты мне позволил. Нужно же платье специально для бала и много чего ещё.

Она говорила так быстро, что я даже не успевал уловить и половины. Напоследок она чмокнула меня в щёку и выбежала из кабинета, пока я не передумал и не взял своё разрешение обратно.

— Аракчеев, Алексей Андреевич, — в кабинет заглянул Скворцов, и я кивнул, показывая, чтобы Илья пропускал его.

Ну что же, сейчас ещё одну бурю негодования пережить и можно идти к Елизавете. Я обещал ей, что мы поужинаем сегодня наедине, и был намерен выполнить обещание. А негодование будет, потому что мне нужно будет объяснить Аракчееву, зачем понадобилось отзывать конкретных офицеров в Москву. Ну ничего, Макарова сумел продавить, а там посложнее было. И я нацепил на лицо самую слащавую улыбку, на которую только был способен и встал, приветствуя входящего и настороженно посматривающего на меня Аракчеева.