Беглый в Гаване 5

Глава 10

Вечер в Гаване был густой, как патока. Воздух стоял неподвижно, пах солью, табаком и влажной бумагой. За окном медпункта, превращённого на ночь в наш штаб, лениво вращался старый вентилятор, гоняя запах раскалённого металла и морского ветра.

Филипп Иванович Измайлов сидел за длинным деревянным столом, отполированным до блеска временем и руками личного состава вверенного ему Центра. На столе лежали папки с грифом «особо», катушка магнитной ленты, и развернутая карта нефтяных маршрутов Карибского бассейна и побережья Мексиканского залива.

На карте ярко выделялись тонкие нити: Мексика, Венесуэла, Нигерия, Норвегия, Канада — новые артерии, по которым текло чёрное золото в США.

Где-то за бухтой вспыхивали огни порта, гудел дизель судна, и этот звук смешивался с тихим треском коротковолнового приёмника.

Я вошёл, неся планшет с отметкой: «Доклад „Друга“ — классификация ALD-82».

Генерал сдвинул пепельницу, высыпал пепел и произнёс спокойно:

— Ну что, Костя, посмотрим, что нам сегодня расскажет наш «пророк».

Измайлов поднял глаза.

— Присаживайся. Покажешь, как работает наш новый пророк.

Я включил проекцию. На стене вспыхнула голограмма — три оси: нефть, золото, бриллианты.

Каждая — в своём спектре: чёрная, янтарная и белая.

'Доклад Ларри Финка.

Период анализа: 1977–1982.

Прогноз: снижение цен на нефть, коррекция золота вниз, рост алмазного рынка на 25 % к 1984 году.

Комментарий: энергетическая зависимость снижается, символ богатства смещается из топлива в драгоценные камни.'

Генерал долго молчал, глядя на эти три линии, словно слушая музыку.

— Если он прав, — сказал он наконец, — то мир не всегда меняется по воле политиков, а иногда по каким-то своим законам.

— Но ведь это всего лишь модель, — возразил я.

Он усмехнулся:

— Любая модель становится реальностью, если за ней стоят люди с волей. Мы можем изменить баланс.

Я понял, к чему он ведёт.

«Друг»:

«Рекомендация по мягкой коррекции трёх рынков. Нефть — стабилизация через переговоры и сдерживание спекуляций. Золото — временная переоценка через частные фонды. Алмазы — создание нового канала поставок и легализация искусственного происхождения под видом геологических аномалий.»

Измайлов посмотрел на меня.

— Нефть — это геополитика. Туда пока не лезем, хотя есть у меня пара идей на этот счет. Значит пока, работаем по линии De Beers и Союза по алмазам. Они знают, как двигать сырьё, не оставляя следов.

— А золото?

— Тут нужен банкир Карнаух с его Wozchod Handelsbank и Горная палата ЮАР. Они помогут аккуратно вывести несколько партий на рынок, чтобы перегреть цену, а потом резко охладить. Пусть аналитики ФРС неделю не спят.

Я записывал, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

«Друг»:

'Контактные лица:

1. Представитель правительства ЮАР — уполномоченный по сырьевому экспорту, Томас Мейн.

2. Представитель De Beers — директор по финансовым операциям в Цюрихе, сэр Говард Мейсон.

3. Карнаух Юрий Юрьевич — председатель Wozchod Handelsbank, курирует операции с валютным золотом и драгоценными камнями.'

Филипп Иванович кивнул.

— Все три линии в одном месте. Цюрих. Нейтральная территория, закрытые переговорные в нашем фонде.

Он затянулся сигарой и сказал спокойно:

— Это будет хирургия, Костя. Не война. Мы не обрушим рынок — мы подравняем его давление.

Я кивнул.

«Друг»:

«Цель операции — коррекция мирового цикла цен на энергетическое сырье и драгоценные металлы и камни. Код операции: „Эвкалипт“. Место: Цюрих. Время: в пределах декады. Покрытие информационное — полное. Контроль каналов связи De Beers, Горной палаты ЮАР и Wozchod Handelsbank активирован. Наблюдение через спутниковый узел „Помощника“ обеспечено.»

Генерал посмотрел на экран, где пересекались три линии.

Я усмехнулся.

— То есть мы играем в богов?

— Нет, — ответил он спокойно. — Мы просто подбираем ту частоту дыхания, чтобы не задохнуться самим.

Он выключил проектор.

В комнате остался только мягкий свет лампы и шум ветра за окном.

«Друг» тихо добавил:

«Предварительный эффект коррекции: рост нефтяных котировок на 7 % без падения поставок, рост золота на 3 % как реакция, увеличение оборота по бриллиантам на 12 %. Психологический порог перехода к новой фазе достигнут.»

Измайлов поднялся.

— Готовь аналитические пакеты и графики. Цюрих ждёт.

Я собрал бумаги, но внутри ощущал странное спокойствие — будто мы стояли не перед экономической сделкой, а перед продавцом бананов на гаванском базаре.

На орбите «Помощник» зафиксировал вспышку энергии от синтеза новых кристаллов.

'Процесс синтеза завершен. Поддержание корреляции с рынками Земли — активно.

Параметр: совпадение спектра цен и излучения — 0.97.'

А впереди нас ждал Цюрих, город, где должна была решиться судьба многих капиталов на этой планете.

Утро на Кубе началось не с солнца — с тишины. Той особой, глухой тишины, которая возникает перед большим событием, как перед ураганом. Воздух был влажный, плотный, и даже цикады как будто специально взяли паузу.

Я проснулся раньше будильника. Подключил нейроинтерфейс — и сразу почувствовал тревожный фон: «Друг» уже работал на повышенных оборотах.

«Костя, подъем. Южная Атлантика ожила», — сказал он, даже без привычного вступления.

Я сел в кровати. Инна ещё спала, тихо дыша рядом. Я встал, надел рубашку и вышел на террасу, где влажное утреннее тепло приятно коснулось лица.

Генерал уже встал. Когда я подошел к его касе, он стоял террасе экрана, скрестив руки.

— Началось, — сказал он.

И показал рукой на карту выведенную нейроинтерфейсом.

На ней — как бы между прочим — появился новый слой: яркая, неестественно ровная линия. Маршрут, прямой, как удар.

«Аргентинский десант вошёл в протоку между Восточным и Западным Фолклендом», — сообщил «Помощник».

У меня в груди что-то щёлкнуло. Вот оно. Вот день, который мы ждали почти две недели. И который никто в мире не хотел назвать настоящими словами — пока не станет поздно.

Мы включили прямой канал. Изображение было не настоящим — тепловым, реконструированным из множества вибраций и отражений, но 100 % соответствующее реалиям.

Здания Порт-Стэнли, маленькие, как игрушки, были подсвечены вспышками: следы гусениц, перегретый металл, свет фар.

— Вот они, — тихо сказал генерал.

Колонна «Amtrac» и «Panhard», морская пехота, движущаяся быстрым, решительным шагом.

Дальше — на фоне залива — крупный силуэт. «ARA Santísima Trinidad». Тот самый эсминец, с которого ушёл основной ударный отряд.

«Птичка-9» опустилась ещё ниже. Было видно, как от носа корабля отходит десантный катер.

«Друг» трансформировал изображение в псевдо-реальное: десятки фигур спрыгивают в ледяную воду, пытаясь бежать в сторону берега.

Холодный ветер Южной Атлантики пробивал даже через реконструкцию — так четко Искин передавал реальность.

«Восемь часов утра по местному времени, — сообщил „Помощник“. — Начата фаза проникновения к зданию губернатора.»

Экран дрогнул. На боковой панели появился новый сигнал — на частоте 5105 килогерц.

— Это британцы, — сказал я, — полицейские радиостанции.

И через секунду появился голос. Сорванный, хриплый, но понятный.

— «Они на улице Росса! Они прошли первые баррикады… Кого у нас ещё? Где подкрепление?..»

Пауза, отчетливый лязг металла.

— Проклятье, они идут по двое по бокам, огонь с флангов! Господи, они прорываются через двери!

Генерал сжал край стола. Я впервые видел, как он держится, когда понимает, что ничего сделать нельзя.

— Это губернатор, — прошептал я. — Хант.

«Друг» подтвердил:

— «Идентификация: Рекс Хант, губернатор Фолклендов. Линия защищённая, но источник близок — перехват через отражение от ионосферы.»

Голос Ханта стал ещё жёстче. Слышно было, как его товарищи передвигают столы, двигают шкафы, пытаясь сделать баррикаду.

— Скажите им, что мы сдаёмся… Да, сдаёмся. Но пусть уберут оружие… Да, я выйду с белым флагом…

На фоне — крик, падение, что-то тяжёлое ударилось о пол. И тишина.

— Всё, — сказал генерал тихо. — Они взяли Стэнли.

Мы переключили канал на «Птичку-10», зависшую над зданием правительства. Через реконструкцию было видно: Гальтьери прислал не спецназ, а парадную группу морской пехоты: в белых касках, с флагом. Они вошли в здание, как на парад. Именно так, не торопясь. С демонстративной точностью шага.

— Они хотят картинки, — сказал генерал. — Для телевидения.

«Помощник» вывел пометку:

«Присутствует съемочная группа аргентинского телевидения. Сигнал направляется в Буэнос-Айрес.»

Губернатор Рекс Хант стоит перед ними — лицо напряжённое, но без паники. Он протянул руку командиру и произнес:

— Well, gentlemen, you have me. — И отдает пистолет.

— Правильно сделал, — прокомментировал генерал.

— Они могли бы его убить? — спросил я.

— Могли бы. Но им нужен не труп, а красивая картинка победы.

На другом экране появился сигнал с Лондона. Высокий приоритет. «Помощник» раскрыл его:

«Сообщение: Великобритания разрывает дипломатические отношения с Аргентиной. Решение принято премьер-министром. Официальное заявление будет опубликовано в течение часа.»

Генерал выпрямился.

— Вот и всё, — сказал он. — До этого были разговоры. Теперь это фактически война.

Но «Друг» перебил:

«Есть продолжение. Сообщение от МИДа Великобритании: „С момента разрыва отношений правительство Ее Величества рассматривает любые действия аргентинских вооруженных сил в регионе как акт агрессии против Соединённого Королевства“.»

Я почти почувствовал, как у генерала что-то внутри щёлкнуло — тот самый жесткий переход, который бывает у профессионала, когда он понимает, что события больше не остановить.

«Птичка-11» была закреплена на одном из окон Белого дома. Последнее время она обычно молчала, но сегодня канал вспыхнул.

— Это Рейган? — спросил я.

— Да, — ответил генерал. — И у него тяжёлое утро.

Запись была чёткая:

— «Margaret… yes, I've seen the images… yes, it's unacceptable… You have our full political support. Full.»

Измайлов мрачно усмехнулся:

— Политическую — да. А вот военную он ей не даст. Ему нужно смотреть сверху, как они дерутся.

На записи Рейган добавил:

— «We will not intervene… but we will not hinder you. Do what you must.»

Генерал поднял брови:

— А это уже — зелёный свет. Лондон получил санкцию заниматься Южной Атлантикой как хочет.

«Птичка-9» зависла над зданием правительства Фолклендских островов. Там уже собралась толпа.

Откуда у них взялись люди в форме и гражданские журналисты — загадка, но похоже, их привезли заранее, на тех же кораблях. Флаг поднимается. Синий с белый и солнце. Аргентинцы ликуют.

Кричат «¡Viva la Patria!» Стреляют в воздух. А британцы стоят, сцепив руки за спиной. Ни одного лишнего слова.

И в этот момент «Друг» подал сигнал:

«Поступило новое сообщение из Буэнос-Айреса. Прямая связь между министерством обороны хунты и командованием флота.»

Я открыл текст:

— «Операция „Rosario“ завершена успешно. Порт-Стэнли под контролем. Потери минимальные. Губернатор сдался.»

Измайлов скривился:

— Они даже не понимают, что только что подписали себе приговор.

— Чем? — спросил я.

— Гордыней. Самым большим грехом политиков.

На другом экране появился канал BBC. Зонд поймали его через отражение в тропосфере — картинка была смазанная, но звук чистый. Корреспондент говорил:

— «…сообщается, что аргентинские морские пехотинцы ворвались в Порт-Стэнли около шести утра по местному времени. Губернатор сдался. Правительство Ее Величества срочно собирается на экстренное заседание.»

— А теперь смотри, — сказал генерал.

И по экрану пошла бегущая строка:

THE UNITED KINGDOM BREAKS OFF DIPLOMATIC RELATIONS WITH ARGENTINA.

— Вот она — точка невозврата.

«Помощник» выдал сводку, сухую, но убийственно точную:

'Сводный анализ на 2 декабря:

— Аргентинский десант установил контроль над Фолклендскими островами.

— Губернатор Рекс Хант капитулировал.

— Великобритания официально разорвала дипломатические отношения.

— США поддержали политически, отказавшись от прямого военного вмешательства.

— Британский флот приведён в состояние немедленной готовности.

— Вероятность полномасштабного морского конфликта в Южной Атлантике: 99,7 %.'

Генерал посмотрел на меня.

— Костя… запомни. Сегодня — не день победы Аргентины. Сегодня — день, когда Британия получила причину показать всему миру свои зубы.

Я кивнул. Он выключил нейроинтерфейс. Комната снова стала тёмной, горячей, кубинской. Но мир уже был другим.

Лаборатория вкуса находилась в глубине старого завода по производству лимонада. Здесь разливали «Naranja» и «Limonada» в тяжёлые стеклянные бутылки с металлическими крышками. В коридоре пахло карамелью, мокрым картоном и чем-то сброженным.

Внутри лаборатории было прохладнее: два вентилятора на стойках, плитка на полу, длинные столы, на которых стояли бутылки, цилиндры, стеклянные колбы и два странного вида агрегата, похожих на скрещенные стиральные машины и центрифуги.

— Bienvenidos, — сказал технолог, сухонький кубинец с седой щетиной, представившись как Мануэль. — Это наши алхимии. Здесь мы делаем всё то, что потом дети выпрашивают у родителей на пляже.

Рядом с ним стояли трое: один — в белом халате, с блокнотом; второй — старик в мятой рубашке, с крепкими руками и красным носом. Ромодел, узнал я по рассказам — один из тех, кто ещё при Батисте крутился на заводах, и симпатичная женщина.

— Это Хулио, — представил его Мануэль. — Он знает про ром больше, чем любой министр про политику. А это — Инес, наш дегустатор. У неё язык — главный враг плохого лимонада.

Инес слегка улыбнулась, показав, что шутка повторялась уже много лет.

На стол поставили три одинаковые, на первый взгляд, бутылки. Без этикеток, с коричневатой жидкостью.

— Прототип один, — сказал Мануэль, постукивая по первой, — обычная газировка. С сахаром, карамелью, парой ароматизаторов, которые нам удалось достать через ваши социалистические связи. Без алкоголя.

— Прототип два, — Хулио с уважением коснулся второй, — версия для туристов. Здесь используется настоящий ром из Сантьяго, не тот шмурдяк для отелей. Умеренная крепость, чтобы не валить с ног, но давать вкус. Это для тех, кто хочет взять с собой в банке кусочек Кубы.

— Прототип три, — Инес подняла третью, — базовый безалкогольный концентрат. Его можно разбавлять по-разному. Мы думали о детях и… — она посмотрела на меня, — о ваших военных, compañeros. Вкус тот же, состав мягче.

«Везде высокий уровень сахара, — деловито отметил „Друг“. — Но в третьем прототипе можно заменить часть на сложные углеводы и добавить наши адаптогены. Потенциал для дальнейшей модификации высокий.»

— Начнём с первого, — сказал генерал, устроившийся у стены. — Я хочу понять, за что вообще мир платит миллиарды Pepsi и Coca-Cola.

Я тоже взял стакан. Напиток выглядел привычно: тёмный, с пузырьками, запах карамели, лёгкой ванили и чего-то ещё, напоминающего корицу. На губах — сладость, на языке — газ, в горле — лёгкое тепло.

«Пульс плюс три удара, — тут же сообщил „Друг“. — Настроение — умеренное оживление. Ничего экстраординарного. Обычная сахарная бомба.»

— Ничего особенного, — сказал я. — Но понятный вкус.

— Вот именно, — вставил Мануэль. — Люди любят узнавать во рту то, что уже знают. Это как песня по радио. Она может быть глупой, но если крутить её сто раз, её будут напевать.

Вторая версия отличалась чуть более густым ароматом. Ром чувствовался не сразу, а как тёплая волна в конце глотка. Старик Хулио прищурился, кивнул сам себе.

— Это не грех, — сказал он. — Это искусство.

Генерал попробовал, покатал напиток во рту.

— Туристам понравится, — признал он. — Но нам сейчас важнее третья.

Третий прототип на вкус был почти таким же, как первый. Чуть меньше приторности, больше какой-то «сухости» в послевкусии. Я поймал себя на том, что рука сама тянется к стакану ещё раз.

«Вот это интересно, — заметил „Друг“. — Меньше сахара, но субъективное желание повторить глоток выше. Мы можем встроить сюда наши добавки так, чтобы люди хотели его не из-за алкоголя, а из-за лёгкого тонизирующего эффекта.»

— Революция в бутылке, — сказал генерал, поставив стакан. — Че бы нас, наверное, не понял, но, возможно, попробовал бы.

Хулио хмыкнул.

— El Che пил ром, — сказал он. — Не думаю, что он был бы против, если бы этот ром помог финансировать больницы для детей.

— Вопрос, — тихо сказал я, — не в том, против ли он. А в том, насколько мы сами готовы к тому, что люди начнут ассоциировать вкус революции с этим пузырьками.

Мануэль пожал плечами.

— Сейчас они ассоциируют его с пустым магазином и очередью, compañero, — сказал он. — Может, пора дать им кое-что, что не вызывает у них только раздражение.

Генерал смотрел на бутылки так, как я видел его смотрящим на карты операций: ходы, риски, возможности.

«Я фиксирую параметры прототипов, — сообщил „Друг“. — При желании мы можем построить на базе третьего варианта две линии: гражданскую и армейскую.»

Армейскую, отметил я про себя. Именно туда всё это и тянуло.

Связь с Вальтером на этот раз установили из небольшой комнаты на базе. Наш коммуникатор работал без замечаний. За окном темнели пальмы, где-то внизу тихо переговаривались кубинские солдаты.

— Я слушаю, — голос Вальтера прозвучал с лёгкой задержкой, но чётко. — У вас там что-то шипит. Не перфторан ли?

— Шипит газировка, — ответил генерал. — Мы, кажется, делаем очередной шаг к тому, чтобы Фонд «Долголетие» перестал быть только игрушкой для богатых.

Он кратко описал три прототипа, технологию, реакцию. Мюллер молчал, пока Измайлов говорил, только иногда слышалось царапанье — наверное, писал.

«Напоминаю, — тихо добавил „Друг“, — что глобальный рынок безалкогольных напитков уже измеряется миллиардами долларов. Даже небольшая отгызанная доля может покрыть расходы на несколько крупных фармпроектов.»

— Это любопытно, — сказал наконец Вальтер. — Деньги от торговли сахарной водой, которые пойдут не на дивиденды акционерам, а на перфторан и противораковые исследования. Почти христианская метафора — превратить воду в вино, только наоборот.

— Не увлекайся образами, — сухо сказал генерал. — Нам нужна схема.

— Схема простая, — Мюллер моментально перешёл на деловой тон. — На европейском уровне Фонд «Долголетие» создаёт дочернюю структуру — назовём её, к примеру, «Caribbean Health Initiative». Формально — НКО, которая помогает развивающимся странам организовывать программы здравоохранения. Эта структура заключает соглашение с вашими министерствами и заводами о покупке лицензий и прав на использование бренда вашего напитка за рубежом. Часть прибыли, заявленная как «авторские отчисления» и «маркетинговые сборы», перечисляется в наш Фонд в виде пожертвований от анонимных благотворителей. Анонимных, — он сделал лёгкую паузу, — потому что мы не обязаны объяснять, что часть этих денег произошла от того, что кто-то предпочёл ваш напиток Pepsi.

«Юридически реализуемо, — подтвердил „Друг“. — Швейцарское право допускает подобные конструкции. Риски есть, но они намного меньше, чем у наркотрафика, — он почти усмехнулся.»

— Мы сделаем хорошую историю для прессы, — продолжал Вальтер. — «Каждая бутылка Ром-колы помогает финансировать детские клиники и вакцину против рака». Люди любят покупать чувство собственной доброты.

Я почувствовал, как у меня чуть сводит скулы.

— Мы будем лечить раковых пациентов на деньги от сахара и маркетинга, — сказал я. — Красивая ирония.

— А сейчас, — спокойно ответил Вальтер, — они умирают без лечения, потому что деньги от сахара и маркетинга идут совсем в другие места. Я предпочитаю ваш вариант.

Генерал кивнул, хотя Рене этого не видел.

— Тогда считай, что Фонд официально входит в игру под кодовым названием «Ром-кола», — сказал он. — Доктор займётся технической частью. Мы протестируем напиток здесь, сделаем брендинг, подготовим аргументацию для Фиделя. Ты — готовь бумагу для своих банкиров.

— Уже готовлю, — ответил Вальтер. — И, Костя…

— Что? — спросил я.

— Не мучайся слишком сильно из-за того, что часть этой работы будет оплачена сахаром, — сказал он. — Мир гораздо чаще оплачивает смерть, чем жизнь. Мы просто один раз попробуем сделать наоборот.

Связь оборвалась. Я какое-то время смотрел в пустотуу, пока генерал не поднялся.

— Пойдём смотреть, как революция льётся в бокалы, — сказал он. — Завтра первый пробный запуск.

Решение «тыкнуть пальцем» оказалось проще, чем то, что началось потом. Потому что в Гаване начала восьмидесятых любая техника — это не «ремонт», а цепочка мелких сделок, обменов и практически всегда стычек человеческих характеров. И если у тебя нет запчасти, ты не идёшь и не покупаешь её. Ты идёшь и договариваешься, меняешь, выкручиваешь, убеждаешь, иногда — просто ждёшь, пока нужная деталь сама всплывёт, как пробка в море.

Я настоял сразу: мастерская — только моя. Посольские механики пусть не обижаются, но у каждого мастера свои привычки. У них — «сделать, чтобы поехало». У меня — «сделать, чтобы больше не возвращалось».

И ещё я настоял на одном: никаких визитов «посмотреть, как идёт», никаких «а можно я зайду на минутку», никаких женских «ну я же просто гляну».

Филипп Иванович, когда услышал, только хмыкнул:

— Наивный ты человек, Костя. Если жена резидента решила, что это её машина, — она туда зайдёт. Даже если на двери будет табличка «мины».

«Подтверждаю, — сухо вставил „Друг“. — Вероятность несанкционированного визита: высокая. Рекомендую подготовить легенду и внешний „контур“ мастерской без демонстрации внутреннего оборудования.»

«Я и готовлю, — ответил я мысленно. — Чтобы легенда не стала спектаклем с разоблачением.»

«Мерседес» привезли на эвакуаторе — точнее, на том, что кубинцы называли эвакуатором: грузовик с лебёдкой, две цепи, три человека и вера в то, что «оно выдержит».

Машина была под слоем пыли, но даже в таком виде держала осанку. Под брезентом пахло старой тканью, затхлым салоном и чуть-чуть бензином — как будто прошлое ещё не до конца ушло из бака.

Когда её стянули на бетон моей площадки, я поймал себя на странной мысли: вот так и страны таскают свои проекты — на верёвке, через дефицит, через характеры, надеясь, что вовремя и в нужном месте «заведётся».

В мастерской было прохладнее, чем снаружи: стены держали тень, вентилятор гнал воздух через фильтр, и в этом воздухе всегда стоял мой «коктейль» — масло, металл, чуть-чуть озона от зарядников и тот стерильный запах, который оставляли ремботы после работы, как после хирургии.

Я закрыл ворота, проверил замок. Потом ещё раз — привычка.

«Объект на месте, — сообщил „Друг“. — Рекомендую начать с диагностики кузова и электрики. Вероятность критических скрытых дефектов: средняя.»

«Начинаем! — Дал я команду через нейроинтерфейс.»

Ремботы ожили без театра: тихие, быстрые, будто им не надо было доказывать, что они существуют. Один пошёл под днище, второй — к моторному отсеку, третий — к салону. Если бы кто-то увидел их работу со стороны, подумал бы, что это просто трое очень шустрых механиков в тени. И в этом было главное: «не выглядеть чудом.»

Первый час ушёл на то, что я называю «разговор с железом». Послушать, где оно скрипит. Понюхать, где гарь. Пощупать, где влага.

Проводка была старой, но «живой» и вполне надежной. Подвеска — уставшая, но не убитая. Кузов — живой, и это было подарком: в этих широтах ржавчина работает быстро, как сплетня в женском коллективе.

Двигатель… двигатель просто стоял слишком долго.

— Ладно, дед, — пробормотал я, наблюдая как бот откручивает первую свечу. — Не обижайся. Мы тебя разбудим.

Самое неприятное в таких историях — запчасти. Мерседес был европейским зверем. Не «Жигули», не «Волга», где половину можно заменить «чем-то похожим». Тут либо подходило, либо нет. А «не подходит» в нашем деле означало «встанет в самый неподходящий момент» — и тогда резидент будет стоять на обочине с лицом бухгалтер, у которого появился кассовый разрыв, а я получу не рычаг, а повод.

Я решил идти двумя путями одновременно: официальным и «кубинским». Официальный — это посольские каналы: запросы «в Союз», просьба «в дружеское представительство», бумага, подписи, ожидание. Правда основным паровозам на этом пути была… Пр-рально — жена резидента. Кубинский — это рынок, гаражи, старые мастера, люди, которые помнят, что в шестидесятые сюда ещё приходили европейские поставки, а потом всё оборвалось и осталось только то, что успели спрятать.

Мы с Щегловым проехались по нескольким местам. Он был со мной больше для вида, чем по делу: когда рядом идёт человек в форме и с правильным выражением лица, кубинцы меньше задают не тех вопросов.

На первом рынке пахло жареным мясом, потом и бензином. Под навесами лежало всё — от карбюраторов, до дверных ручек, от ремней, до фар, и рядом — обязательно кто-то торговал ромом «для настроения».

Старик с руками, как корни мангров, смотрел на меня внимательно, пока я держал в ладони старую деталь.

— Мерседес? — спросил он, как будто угадывал по запаху.

— Он самый, — ответил я.

Старик хмыкнул:

— Такие машины любят те, кто хочет выглядеть богато. Но бедно живут те, кто чинит их без запчастей.

— Запчасти будут, — сказал я спокойно. — Вопрос — где.

Он посмотрел на меня и вдруг сказал почти шёпотом, как будто делился секретом:

— В старой мастерской у порта. Там один тип держит склад. Он работает с теми, кто ездит много и быстро. Иногда — слишком быстро.

Я понял намёк. Генерал бы одобрил.

— Спасибо, — сказал я старику.

— Мы туда не поедем. — Негромко сказал напарнику.

Щеглов удивлённо посмотрел на меня, но промолчал.

— Мы поедем в другое место, — добавил я уже для него.