Беглый в Гаване 5

Глава 18

Цюрих.

В тот день город пах мокрым камнем и кофе — не тем, который пьют, а тем, который варят где-то рядом, чтобы просто держать ритм. У входа в фонд дежурный протёр стекло — скорее по привычке, чем по необходимости. На витрине напротив отражались буквы «Longevité Foundation», и Вальтеру Мюллеру почему-то показалось, что эти буквы стали мишенью: по ним можно целиться, не зная никого из них.

В переговорной было тихо. Тишина здесь не пугала, она работала: заглушала эмоции и заставляла считать.

Мюллер разложил на столе свежую подборку — заголовки, стенограммы эфиров, газетные вырезки, распечатки телетайпа. Бумага шуршала сухо, как кожа старого портфеля.

Элен Бретан стояла у окна и смотрела в серое небо. Когда она говорила, казалось, что воздух вокруг становится ровнее — без лишних углов.

— Они зацепились за простую фразу, — сказала она. — «Благотворительность» и «ювелирка» в одном предложении. Это их маркетинговая удача.

— Это их сценарий, — ответил Вальтер. — Удача тут ни при чём.

Финк сидел чуть в стороне, как человек, которому любая атака — возможность проверить свою конструкцию на прочность. Богл, наоборот, выглядел как врач, которому подсунули вместо пациента отчёт из прокуратуры.

— Нам нужен лозунг, — сказал Мюллер. — Не оправдание, а лозунг — как щит.

«Лозунг должен быть построен на нейтрализации ключевой ассоциации „jewelry = greed“, — вмешался „Друг“ через телетайп в переговорной от имени Тино(под таким именем Мюллер знает генерало Измайлова с давних времен). — Рекомендую связать камни с прозрачностью, а благотворительность — с гарантией результатов. Тогда вопрос „почему“ превратится в „почему бы нет“.»

Я улыбнулся краем губ. «Друг» говорил так, будто составлял техническое задание на фильтр помех. По сути — так оно и было, только помехи теперь были информационными и рукотворными.

— Сеть прозрачных пожертвований, — произнёс Богл вслух. — И страховка медицинских программ. Чтобы люди понимали: это не роскошь ради роскоши. Это инструмент.

Элен повернулась.

— Скажи это красиво, Финк?

Наблюдая за этим через трансляцию благодаря одной из «Мух», я на секунду закрыл глаза. В голове мелькнула Гавана: вентилятор под потолком, запах сигар и дешёвого рома, карта Латинской Америки на стене, голос Фиделя: «Если мы не предложим миру что-то лучше…»

— «Мы создаём сеть прозрачных пожертвований в камнях и реальную страховку медицинских программ», — сказал Богл. — Коротко. Понятно. И… почти правда.

Финк поднял бровь.

— «Почти»?

Он посмотрел на него.

— Полностью правда. Просто у нас в этой правде всегда есть второй слой.

Мюллер кивнул и быстро записал.

— Это пойдёт в заявление, — сказал он. — И в интервью. И на все вопросы.

Финк тихо усмехнулся.

— А теперь второй слой, да?

Мюллер не ответил. Потому что второй слой уже работал.

Эмден жил своей обычной суььотней жизнью: шум баров, свет витрин, редкие машины, запах жареных колбасок и мокрого асфальта. Но у воды, у самой кромки гавани, начинался другой мир — тёмный, тяжёлый, вязкий, пропитанный солёным воздухом и ожиданием.

«Санта-Круз» стояла у стенки, отражая в гладком корпусе жёлтые отсветы прожекторов. Она казалась не кораблём, а тенью огромной рыбы, которая давно уже поняла, что её хозяева — не те, кто ходит по доковым плитам.

«Друг» вывел карту на голограмму — сеть энергетических линий, кабели, распределительные шкафы, охранные датчики, камеры. Всё дышало ритмом большого немецкого предприятия.

Генерал стоял рядом, руки за спиной, подбородок слегка поднят. Он смотрел на схему так, как хирург смотрит на пациента перед операцией: спокойно, но не расслабленно.

— Ну что, Костя, — тихо сказал он. — Покажи, как тихо можно выкрасть подлодку из сердца немецкой промышленности.

Я улыбнулся так, чтобы он видел — без бравады, но с уверенностью.

— Сейчас всё начнётся.

Первый наш удар был нанесен не силой — интеллектом. «Птичка-11» зависла над распределительным пунктом № 3 — маленьким серым ящиком, который немцы ставили всегда строго по центру обслуживаемой зоны. Светодиод мигал ровно раз в секунду. «Помощник» дал команду. Птичка спустилась, едва коснувшись лапками поверхности, и ввела в разъем диагностики микропакет данных — дефект напряжения + шум по фазе. Нормальная автоматика восприняла это как «локальную перегрузку». Шкаф щёлкнул. Потом второй раз. Потом погас.

— Готово, — сказал «Друг». — Береговое питание отключено. Переход на резервный контур.

Генерал скривил губы:

— И они думают, что это просто пятничная просадка сети?

— Конечно, — ответил я. — Немцы любят автоматику. Автоматика любит ошибки.

«Птичка-14» и «Птичка-16» уже ползли по кабельному каналу — маленькими тёмными пятнышками. Они нашли коробку охранной линии с двумя квадратными разъёмами, скрученные немецким электриком «на совесть».

«Птичка-14» сняла копию виброшумового профиля — дыхание дока, эхом отдающееся в кабеле: шаг охранника, щелчок реле, вибрация дизеля на соседней лодке.

— Записываю фоновые события, — сказал «Помощник». — Имитация будет идентичной.

Через секунду они врезались в кабель, поставив свой модуль. Внутри дока датчики продолжали выдовать «ровный шум», который существовал две минуты назад. Но сейчас там было иначе.

Сильно иначе. Мы забрали док у немецкой системы охраны, а она до сих пор думала, что всё спокойно.

На голограмме появились два силуэта — охранники. Первый сидел в будке и смотрел футбол по маленькому чёрно-белому телевизору. Второй медленно обходил периметр, лениво подсвечивая путь фонарём.

«Птичка-22» зависла над патрульным. Сенсоры замерили пульс, походку, ритм дыхания.

«Уровень внимания: низкий. Степень трезвости: сомнительная.»

— Отлично, — сказал генерал.

Я посмотрел на карту:

— А этот, в будке?

«Друг» вывел картинку: мужик лет сорока пяти, пузатый, полусонный. Пьёт кофе, макает бутерброд в кружку, листает журнал с рыболовными снастями.

«Риск минимальный, — сказал „Друг“. — Он никуда не пойдёт минимум двадцать минут. Потом — снова перерыв на кофе. Замыкание цикла через сорок минут.»

Генерал усмехнулся:

— И это они называют строгой охраной стратегического объекта.

Теперь наступил момент истины. Мы стояли в кабине атмосферника, за два километра от верфи.

Под нами — огни Эмдена, железная паутина железнодорожных путей, каналов, улиц. Ночь была вязкая, тёмная, но воздух — спокойный, чистый. Идеальная погода для нас.

Генерал пристегнулся, но не сел — стоял, держась за поручень, словно моряк перед боем.

Я дал команду. Атмосферник поднялся и ушёл в тень облаков, не оставив ни звука, ни следа.

С бо́льшей высоты город казался игрушечным. Но верфь — нет. Верфь была живым существом, которое мы уже обвили паутиной настолько густой и тонкой, что она ещё не знала, что уже под нашим полным контролем.

«Друг» тихо сказал:

' Все каналы связи — под нашим контролем. Береговое питание — отключено. Аварийная система — в режиме имитации. Охрана — в цикле. TR-1700 — полностью глуха к внешнему миру.'

Генерал посмотрел в сторону подлодки, чёрной, как сама ночь.

— Костя, — сказал он тихо, — запомни этот момент. Мы сейчас не просто крадём корабль.

Мы крадём у немцев их уверенность, что они всё контролируют.

Трудно не согласиться. И добавил — уже мысленно:

«Друг, начинаем фазу „СОМНАМБУЛА“. Готовим всё ко входу на борт.»

Атмосферник плавно снижался — лёгкой, хищной тенью. А внизу «Санта-Круз» ждала нас…

ещё не зная, что сегодня ночью она сменит хозяев и судьбу.

В 01:49 «Друг» сказал:

«Балласт до минус ноль пять. Приведение в плавучее положение.»

Его голос был сухой. А у меня мороз пошёл по спине. Лодка — поднялась. Не дернулась, не качнулась — а поднялась, точно играя мышцами под водой. Ремботы намагниченными лапами сняли блокировочные упоры. И TR-1700 медленно поплыла вперёд. Это было… красиво.

Слишком красиво, чтобы быть случайностью. Лодка шла, как будто ЗНАЛА, что делает. Как будто ждала этого момента все месяцы на эдмондской верфи. А до этого на кильской, где изготавливали ее отдельные секции, и барже в Кильском канале, когда ее по частям доставляли сюда, на место окончательной сборки.

Генерал шепнул стоя в центральном посту атмосферника:

— Она выглядит… как будто живая.

— Она и есть живая, Филипп Иванович, — сказал я тихо. — Для нас.

Чтобы никто не удивился, «Друг» заранее подложил письмо о сервисных действиях в журнал дока:

«Ballasttest Lauf 2A — genehmigt» (Тест балластной системы — разрешён). Утром любой инженер решил бы, что лодку ночью просто готовили к следующей фазе испытаний. И это была идеальная ложь: не скрывать, а наоборот заранее поставить в известность и объяснять.

Вода под лодкой зашипела. TR-1700 отошла от стенки, как длинная чёрная рыба. «Птичка-24» поднялась на уровень рубки и выполняя роль флотского сигнальщика начала передавать нам в реальном времени: курс, крен, уровень погружения, вибропортрет корпуса, температуру воды за бортом.

Я не выдержал и спросил:

— «Друг», ты уверен?

«Полностью. Никто ничего не заметил.»

Генерал высказал свое мнение:

— Она сейчас не должна отойти далеко. Пусть впройдет на сто метров и замрет. Остальное сделаем атмосферником.

И TR-1700 подчинилась, хотя никто к ней не прикасался. Она выползла за пределы дока, ушла в темнеющую гавань и застыла, едва покачиваясь.

Подлодка уже была вне закона.

Генерал покачал головой и выдохнул:

— Константин… Ты понимаешь, что мы только что сделали? Мы спи#дили лодку, — сказал он. — У НАТО!

Я кивнул. Плечи сами по себе дрогнули.

«Друг» добавил:

«С минимальным вмешательством. Побочные следы равны нулю. Через сорок минут мы можем выводить TR-1700 в нейтральные воды.»

Генерал усмехнулся, почти восхищённо:

— Ну что ж… Argentina будет очень счастлива. А один адмирал… наверняка! — Пауза. — А Германия — нет.

Я тихо произнёс:

— Начинаем фазу эвакуации?

Генерал посмотрел на чёрную спящую махину в гавани:

— Да.

Пусть сегодня Германия еще спит спокойно. А завтра — проснётся и не поймёт, как лодка исчезла из-под носа.

Северное море под утро — это серость, которую придумал Бог, чтобы моряки не расслаблялись.

Мокрая жуть, туман как будто специально висит на уровне глаз, и запах соли врезается в лёгкие так глубоко, что кажется — растворяешься изнутри.

Но в этот рассвет у моря будет еще один запах: запах страх европейских штабов, которые ещё не знали, что он только что родился.

Мы с генералом подлетали к Эмдену без света, без сигнатуры, в режиме «лесенка», это когда аппарат меняет высоту каждые пять секунд, стирая собственный след.

«Друг» буквально бубнил себе под нос:

«Режим „Призрак“. Радиолокационное поле на 20 % смещено и размыто. Сигнатура уровня природного шума.»

Слева проступили огни причалов, дальше — тёмный изломы верфи, а прямо под нами — длинная, чёрная, недвижимая тень.

Генерал Измайлов тихо сказал:

— Никогда не думал, что буду красть подлодку у НАТО.

— Мы не крадём, — ответил я.

— Мы возвращаем экипаж на их лодку, и всех вместе стране.

Он усмехнулся:

— Метафизика для отчётов?

— Для совести.

— Ладно, Костя… тогда делаем красиво.

Мы сидели с генералом в кабине атмосферника, зависнув над северным краем гавани Эмдена, как два шахматиста над доской, где каждая фигура — человек. Внизу мерцала верфь: краны, ангары, доки, доводочные стенки. А в одном из длинных кирпичных зданий — казарме № 7 — томились аргентинские подводники, те самые, которые должны были перегнать «Санта-Круз» в Аргентину. Их охраняли не как пленников, а как «временно интернированный персонал», но охрана от этого становилась не слабее.

Генерал сидел неподвижно, сжав руки в замок.

— Вытащить двадцать восемь человек незаметно… — сказал он мрачно. — Плохая задача. Слишком много глаз, слишком много точек контроля. Любая попытка по земле — провал. Любой поддельный приказ — проверят. Любое окно по времени — слишком мало.

Я тоже прокручивал варианты:

— Маскировка под ремонтный транспорт?

— Отпадёт, — отрезал генерал. — Список веток допуска известен каждому дежурному.

— Усыпление охраны?

— Не сработает. А если обнаружат хоть одного, перекроют весь район.

Он замолчал, потом бросил тихо, но резко:

— Это должен быть блеф. Настоящий, громкий. Чтобы никто не подумал искать их там, где они будут.

И в ту же секунду меня накрыло.

Щёлкнуло в голове: я увидел Челентано в старой комедии, которую смотрел с Инной еще в Минске. «Блеф» (в некоторых переводах «Подозрительные лица»). Сцена с лодочным сараем: взрыв, огонь, дым, паника — и под шумок в самый неожиданный момент персонаж Челентано исчезает.

— Филипп Иванович… — сказал я медленно. — Мы не будем прятать их. Мы спрячем их выход. В огне.

Генерал уже с интересом в глазах повернулся ко мне.

— Слушаю.

Я объяснил коротко и чётко:

— В выходные на верфи всегда полная расслабуха. Дежурная смена половинная. В казарме — тот же режим. Если вдруг неожиданно случится пожар — настоящий, с огнём, с дымом, с сиренами — немцы будут спасать людей, а не проверять списки.

— Они подумают, что пожар угрожает казарме?

— Он будет угрожать не только казарме, накроет половину верфи. Реально, но… управляемо.

— Дальше?

— По земле пожарные не пройдут — загородим сильным огнём подходы. Тогда они пошлют пожарный катер по каналу.

Генерал прищурился:

— Ты хочешь… чтобы аргентинцы захватили пожарный катер?

— Да. Он подойдёт к казарме, его экипаж будет вынужден поднять на борт людей, «эвакуируемых от огня». Аргентинцы займут катер.

— А дальше?

— Дальше под дымовой завесой катер уйдёт к «Санта-Круз», и мы высадим экипаж прямо на лодку.

Генерал откинулся в кресле.

— Нагло.

— Говорят, это второе счастье…

— Блестяще, — сказал он наконец. — И легко объяснимо по документам. Огнетушащий катер спас людей, доставил к ближайшему причалу — всё как по инструкции.

«Друг» подключился:

«Пожар возможен в трёх точках: компрессорный цех D-3, склад масла, вентиляционный узел казармы. Вероятность быстрого распространения в ночное время — 72 %. Поддержание купола дыма — обеспечивается.»

— Начинай расчёт, — приказал генерал.

Отчёт для Фиделя писать начали сразу, как только стало ясно: первый пациент пережил ночь и у него появились немалые шансы. Давление держалось, почки работали, сознание медленно возвращалось. Матрос с ожогами тоже был стабилен, хотя впереди его ждала длинная дорожка пересадок и инфекционных рисков.

Кабинет в клинике освободили под «малое политбюро»: стол, несколько стульев, на стене — свежеповешенный портрет Марти, рядом — стандартный «Хосе Марти и Фидель». В углу стоял вентилятор, который постоянно пытался оторваться от крепления.

Фидель в этот раз приехал сам. В зелёной форме, с непотушенной сигарой в пальцах, тень от фуражки резала лицо на зоны света и темноты. Он выслушал короткий доклад замминистра, потом повернулся к Сафронову.

— Вы даёте людям ещё один шанс, — сказал он, не уходя в привычные длинные монологи. — Те, кто по всем законам войны и медицины должны были умереть, остаются с нами. Это то, что я хочу для наших. И для друзей. Для нигерийского солдата, никарагуанского партизана, ангольского рабочего. Но…

Он поднял палец.

— Вопрос в том, сколько таких литров у вас может быть. И сколько времени у нас есть, пока об этом не узнают те, кто любит говорить о правах человека, а на самом деле считает только свои дивиденды.

«На Западе перфторуглеродный кровезаменитель Fluosol уже проходил испытания, — подсказал „Друг“. — В Японии и США. Но побочные эффекты и сложности с хранением тормозят внедрение. Информация об успехе здесь, может вызвать реакцию там.»

— На рынке Запада, — сказал я вслух, — появление такого средства вызовет не только интерес, но и сопротивление. Фармгиганты не любят, когда прорыв происходит не у них в лабораториях. Есть один швейцарский фонд который готов взять на себя роль… зонтика. Мы можем оформить часть проекта через них, тем самым защитить разработку от прямого западного давления. Но полностью спрятать это не удастся.

— И не надо, — отмахнулся Фидель. — Рано или поздно об этом узнают. Вопрос — на чьей стороне будут первые партии. На стороне тех, кто умеет платно продлевать жизнь богатым старикам в калифорнийских клиниках… или на стороне тех, кто вытаскивает из-под завалов мальчишек в Леоне.

Он посмотрел на генерала измайлова.

— Филипп, ты мне уже рассказывал про этот фонд, — сказал он. — Про «старость без старческого маразма». Я вижу здесь продолжение. Перфторан, ваши будущие вакцины от рака, ваши программы восстановления солдат после «длинных дней»… — он кивнул в мою сторону. — Всё это должно быть связано в одну линию. Но я не хочу, чтобы Куба стала просто полигоном. Мне нужна гарантия, что наши будут первыми, кто получит доступ. Не только партийные, не только генералы. Обычные кубинцы, вот как эти, — он кивнул головой на палату, в которой лежали наши пациенты.

— Тогда нам придётся очень тщательно выбирать, с кем делиться рецептурой, — ответил генерал. — И как, на каких условиях, и тут важен не только состав препарата, но и технология изготовления, а также тактика применения, плюс условия хранения.

«Мюллер уже пишет, — вставил „Друг“. — Он считает, что перфторан может стать центральным элементом легенды Фонда „Долголетие“: „Защита жизни в критических ситуациях“. Но предупреждает: ЦРУ, НАТО, фармацевтические концерны будут пытаться пролезть через любые щели.»

Фидель выслушал краткий пересказ сообщения Вальтера Мюллера, и тихо усмехнулся.

— Пусть лезут, — сказал он. — У нас есть привычка ломать зубы тем, кто слишком нагло кусает.

Но в его взгляде промелькнула тень — он слишком хорошо знал, сколько стоило Кубе противостояние, когда речь шла не о сигарах, а о нефти и ракетах.

«Помощник» показал нам первые «зубы» уже через неделю.

«Я перехватил пару интересных фраз, — сообщил он, когда мы вечером с Инной смотрели на графики состояния наших первых пациентов. — В открытом трафике — ничего особенного. Но в закрытых сообщениях, идущих через Лэнгли и Майами, начала мелькать комбинация „new blood substitute“ и „Cuba/USSR“.»

— Быстро, — пробормотал я.

«Один из информационных источников — статья советского корреспондента в латиноамериканской газете, где слишком радостно рассказали о „советско-кубинском прорыве в реаниматологии“, — продолжал „Помощник“. — Дальше — аналитики, которые и так следили за вашими медицинскими программами. Они не знают слова „перфторан“, но уже рисуют себе страшные картинки: „советский солдат, который не умирает“. И „кубинская медицина, способная выживать без западных лекарств“.»

«Ещё один источник, — добавил „Друг“, — перехваченные разговоры двух сотрудников крупной западной фармкомпании. Они обсуждали слухи о „новом кислородном носителе в советском блоке“. Там же мелькнуло: „если это правда — надо будет выйти на их людей, пока ЦРУ не забрало всё себе“.»

Через пять минут произошел разговор с Измайловым.

«Началось, — сказал я. — Ещё не успели отмыть инструменты, а по другую сторону океана уже считают, как на этом заработать или как нам помешать.»

«Это было неизбежно, — ответил генерал. — Вопрос в том, кто до нас дотянется первым: ЦРУ или какой-нибудь швейцарский фармменеджер с улыбкой на миллион долларов.»

«Есть ещё один канал, — осторожно вставил „Помощник“. — Неофициальный. Колумбийские разговоры. Люди Камило обсуждают слухи о том, что „в Гаване научились делать кровь“. Формулировка дословная: „sangre que no se hunde“.»

Я усмехнулся, хотя внутри было не смешно.

«Ну конечно, — сказал я. — Если ты гоняешь кокаин в США и доллары обратно, ты не можешь не интересоваться вещью, которая позволяет твоим sicarios жить дольше после перестрелки.»

«Один из собеседников напрямую спрашивает: „Сколько может стоить такая вещь, если её можно купить вне официального рынка?“ — продолжил „Помощник“. — Имя Камило Монтойи в разговоре не прозвучало, но стиль и круг контактов соответствуют.»

Я долго молчал, глядя на графики — сатурация, пульс, кривые ферментов печени.

«Вот тебе и „кровь, которая не тонет“, — тихо сказал я. — Для нас — шанс вытаскивать своих ребят из воды. Для Камило — ещё один товар. Для ЦРУ — ещё один повод „заботиться о правах человека“. Для фармы — угрозa их прибыли от переливаний.»

Вопрос теперь не в том, умеем ли мы делать перфторан, — подумал я. — Вопрос в том, сможем ли мы удержать его в том виде, в каком задумывали: как инструмент спасения, а не как очередную валюту войны.

На следующий день, я смотрел через окно на двор клиники. Там санитар закатывал в тень кровать с тем самым портовым рабочим. Тот был бледен, но жив. На руке — след от катетера, внутри — остатки белой эмульсии, которая позволила ему дожить до сегодняшнего утра.

«Сейчас, — тихо сказал „Друг“, — этот человек живёт за счёт того, что мы сделали выбор за него. Мы не спросили его согласия на эксперимент. Мы решили за него, что ещё один день его жизни стоит риска отдалённых последствий.»

«Это наша работа, — ответил я мысленно. — Делать такие выборы.»

Про себя я подумал другое:

«Перфторан — это „спасти сейчас“. Вакцина от рака — это „спасти будущее“. Фонд „Долголетие“ хочет и то, и другое. Осталось понять, сколько чужих рук попытается залезть в эти наши проекты по дороге.»

В этот момент, по нейроинтерфейсу подключился генерал.

«Значит, следующая наша задача — не только считать капли в капельницах, — сказал он. — Но и считать тех, кто стоит у дверей нашей клиники. Некоторые будут стучаться откровенно. Некоторые — улыбаться через окно банковского офиса. А некоторые — ждать в тени, как Камило.»

Где-то внизу загудел генератор — опять вырубило свет в половине квартала. Наш корпус переключился на свою линию, лампы мигнули лишь на долю секунды.

«Кровь, которая не тонет», продолжала циркулировать по венам нескольких людей на столах этажом ниже. Свет, который не гас, питался от тех же кабелей, по которым давно шёл ток для Батисты.

И я очень ясно почувствовал: мы только что добавили к этим линиям ещё одну — белую, тяжёлую, ценную. И теперь она тоже станет целью.