Беглый в Гаване 5

Глава 20

Гавана

На соседнем столе лежали девять тонких папок. Не толстые — чтобы не пугать объёмом. Толстые делают видимость «всё сложно». А нам нужно было «всё просто».

Я провёл пальцем по корешкам, как по клавишам.

1. Harrington Blythe — владельцы и руководитель.

2. Журналист, который «первым заметил».

3. «Эксперт», который «первый объяснил».

4. Congressman Robert H. Kellerman.

5. Congresswoman Mary-Lou Sykes.

6–8. Три главных редактора — две газеты и один телевизионный канал.

9. И ещё один человек, не публичный, но связующий — аккуратная «прокладка», через которую шли платежи.

— Девять, — сказал Измайлов.

Он стоял у меня за спиной. — Девять — хорошее число. В разведке оно означает: «можно собрать картину». Он не любил лишних слов. В нём вообще не было лишнего.

Мы сидели с ним в маленькой комнате, рядом с его рабочим кабинетом. Запах тут был другой: не кофе, а подгоревшая изоляция и озон от аппаратуры. Тихо щёлкали реле, мерцали индикаторы на блоках связи, где-то в стене работал кондиционер, гоняя сухой холод.

— Что у нас по каждому? — спросил генерал.

Я вызвал «Друга».

«Доступные юридические риски по фигурантам распределяются по трём категориям: финансовые преступления, коррупционные схемы, нарушение избирательного и налогового законодательства.»

Я мысленно сделал ему замечание: не читать лекцию. Но «Друг» был упрямым.

«По-простому, — сказал я.»

«Будет сделано.»

Я открыл первую папку «Harrington Blythe (владельцы и руководитель)»

— Здесь всё классика семидесятых, — сказал я. — После Watergate Америка стала нервной к «грязным деньгам», но схемы не умерли, они просто стали аккуратнее.

«Имеются признаки сокрытия доходов и оплаты политического влияния через посредников, — добавил „Друг“. — В правовом поле США с 1970 года действует Bank Secrecy Act; с 1971 — Federal Election Campaign Act и поправки 1974 года с созданием FEC; с 1977 — Foreign Corrupt Practices Act.»

— Они играют по старым правилам, — подытожил я. — Только правила уже другие.

Измайлов хмыкнул:

— В Москве тоже так любят. Привычки переживают реформы.

Вторая папка была «Журналист»

— «Случайный разоблачитель», — сказал я. — А по факту — человек, которому принесли пакет.

«Выявлены факты получения скрытых платежей, не отражённых в декларациях и редакционных отчётах, — сказал „Друг“. — Дополнительно: конфликт интересов и возможные клеветнические утверждения при наличии доказанного умысла.»

Мюллер, который участвовал в обсуждении ситуации через коммуникатор, поморщился:

— Мы правда будем делать из этого тюрьму?

Мой ответ был неприятный.

— Мы будем делать из этого его выбор. Переходим к третьей папке — «Эксперт». Этот самый интересный, — сказал я. — Он выступает как независимый, а на самом деле «голос».

«Обнаружены связи с коммерческими структурами, которые он не декларировал; возможны нарушения налогового законодательства и норм о лоббизме, — добавил нам с генералом в нейроинтерфейс „Друг“.»

— В начале восьмидесятых лоббизм уже стал отдельной промышленностью, — сказал Филипп Иванович. — Просто не все привыкли, что у неё есть бухгалтерия.

— Следующии папки: «Kellerman и Sykes» — Я открыл две папки подряд. — Они играют не последнюю роль в этом деле. Им дали вопросы, и они вышли. Но роль оплачена.

«Возможные нарушения FECA (1971) и последующих поправок (1974) через скрытое финансирование и неправильно оформленные взносы, — сказал „Друг“. — Косвенные признаки участия в обмене „услуга за пожертвование“ („quid pro quo“).»

Измайлов стал серьёзнее.

— Вот тут аккуратно, Костя. Политики всегда думают, что неприкасаемы.

— Для этого и нужны редакторы, — сказал я. — Они думают, что неприкасаемы ещё сильнее.

Мы подошли к троице главных редакторов.

— Тут у всех разные грехи, — сказал я. — Но один общий: они знали, что им подсовывают заказ, и всё равно пошли.

«По каждому выявлены отдельные эпизоды: финансовые махинации, сокрытие доходов, корпоративные откаты, злоупотребление служебным положением, — сухо перечислил „Друг“ без удовольствия.»

— Если это всплывёт, — тихо сказала Элен, которая вошла в комнату почти бесшумно и внимательно слушала наше обсуждение по громкой связи, — рухнут не только они. Рухнут их издания. У людей не останется «честных источников».

Финк взглянул на неё.

— У людей останется то, что мы им дадим вместо.

Элен выдержала его взгляд. Она умела держать удары не хуже генерала, просто делала это мягче.

— Тогда давайте делать это чисто, — сказала она. — Нас будут судить не только по результату. Нас будут судить по методу.

Метод у нас был. Только слово «чисто» в этой работе всегда звучало как просьба к морю быть сухим.

Мы не приезжали к ним с «пистолетом на стол». Это было бы слишком театрально. Театру верят плохо. К пришли, как приходят в клинику: спокойно, официально, с бумагами. И с пониманием, что пациент будет сопротивляться.

Первая встреча прошла в Нью-Йорке, в одном из офисов Alp Jewels — там ещё пахло лаком, деревом и свежей полировкой витрин. За стеклом блестели камни, и в этом блеске было что-то упрямо наивное: как будто камень мог защитить человека от закона.

Наш человек сидел в комнате для переговоров, где кондиционер работал слишком громко, будто хотел заглушить разговор. С другой стороны стола — представитель Harrington Blythe, улыбка дорогая, часы ещё дороже.

— Мы всего лишь задаём вопросы, — сказал он. — Свобода прессы.

— Есть такое, — согласился наш человек. — Только у свободы прессы есть бухгалтерия. И налоговая. Особенно после семидесятых, когда американцы начали бояться «второго Уотергейта».

Улыбка чуть дрогнула. Наш парень не стал выкладывать папку на стол. Он просто сказал:

— У нас есть материалы, которые вам очень сильно не понравятся. И которые, если уйдут в нужные руки, станут уголовным делом. Не в газетном смысле. В настоящем.

Его собеседник попытался взять тон «а вы кто такие?».

— Благотворительный фонд, — был ответ. — Мы лечим людей. И мы умеем защищаться.

«В этот момент рекомендую дать выбор, а не угрозу, — подсказал 'Друг». — Выбор психологически воспринимается как выход, а не как давление.*

— У вас есть выбор, — сказал он. — Вы прекращаете кампанию. Публично корректируете свою позицию. И публикуете материал о наших медицинских программах — честно, без лжи и яда. А мы, со своей стороны, не разрушаем вашу карьеру и вашу жизнь.

Представитель Harrington Blythe молчал, делая вид, что слушает кондиционер.

— А если все таки нет? — спросил он наконец.

Человек пожал плечами не улыбаясь, это было лишним.

— Тогда вы узнаете, как долго в США может тянуться дело о налогах и скрытом финансировании. Особенно когда где-то рядом есть IRS и люди, которые не любят, когда их делают статистами.

С заказчиком всё оказалось проще, чем хотелось бы. Всегда так: кажется, что за кулисами сидит «великий ум», а там — обычная структура, которая привыкла покупать рычаги.

«Установлена связь между PR-кампанией и группой компаний, использующих сложные схемы минимизации налогов и скрытого финансирования через офшорные контуры, — сообщил „Друг“. — Присутствуют признаки нарушений федерального налогового законодательства. Косвенно — элементы схем, подпадающих под статьи о мошенничестве и уклонении.»

Вопрос Измайлова был коротким:

— Название.

«Друг» назвал. Пусть будет North Atlantic Holdings — достаточно американски, достаточно скучно, чтобы за скукой пряталась жадность.

— Чем занимаются? — спросил генерал.

— На бумаге — инвестиции, торговля, консультирование. В реальности — «прокладки» для капитала. Слишком много денег, слишком мало реальных дел.

— Значит, налоговая, — сказал Измайлов.

Это слово прозвучало как приговор. В СССР «налоговая» была почти пустым звуком. В США — это один из немногих механизмов, который не любит улыбки и не торгует лицом.

На этом этапе в игру вошёл «Помощник». Он работал иначе, чем «Друг»: не словами, а конкретными действиями. Его мир — траектории, узлы, вероятности. Если «Друг» был мозгом, «Помощник» был сетчаткой.

«Фиксирую регулярные перемещения средств через узлы в Панаме, на Кюрасао и в Майами, — сообщил он. — Имеются повторяющиеся паттерны, характерные для сокрытия налоговой базы.»

Я слушал это и думал о странной иронии: в Гаване мы пытались перелицевать «грязные маршруты» в «белые». А здесь «белые воротнички» так же аккуратно прятали грязь под белой рубашкой.

Исторический фон всплывал сам собой. В семидесятых приняли RICO — чтобы ломать мафию по сетям, а не по отдельным людям. В те же годы ужесточили контроль за банковскими транзакциями. И всё равно люди находили дыры. Люди всегда находят дыры. Просто потму что их намного больше чем тех кто принимает законы против них.

— Доказательства будут железные? — спросил Богл.

— В их мире железо — это бумага, — сказал я. — И цифры на ней, а цифры у нас будут.

С North Atlantic Holdings мы не играли в «дружбу». Им дали короткое письмо — не угрозу, не шантаж, а деловое приглашение на разговор. Встреча прошла в Цюрихе. В маленьком кабинете, где пахло кожей кресел и мятной пастилой — кто-то пытался сделать атмосферу «нейтральной». За окном шёл мелкий дождь. Свет был ровный, без теней, будто специально, чтобы нельзя было спрятать лица.

— Мы понимаем, что вы ошибочно поддержали атаку на фонд, — сказал Мюллер. Он умел говорить так, будто не обвиняет, а помогает человеку сохранить остатки достоинства. — Мы готовы считать это недоразумением.

Представитель холдинга — мужчина с гладкими волосами и взглядом человека, который всю жизнь слышит слова «актив» и «прибыль» чаще, чем своё имя — улыбнулся.

— Я не уверен, что понимаю, о чём вы.

Богл включился вместо Мюллера. Иногда мягкость нужна, но иногда она становится приглашением к наглости.

— Вы понимаете, — сказал он. — Просто проверяете, насколько глубоко мы готовы войти.

Человек из холдинга чуть напрягся.

— Фонд занимается медициной, — продолжил Богл. — И вы решили, что мы не умеем защищаться. Это ваша фундаментальная ошибка.

Измайлов, который отслеживал эту встечу по нашей линии связи, пока не вмешивался. Он давал команде фонда самим говорить. Это тоже была его игра: пусть «эти парни» выглядит лицом, а генерал остаётся тенью.

— У вас есть выбор, — спокойно сказал Мюллер. — Либо факты об уклонении от федеральных налогов становятся публичными и уходят туда, где им место — в расследование. Либо вы уступаете нашему фонду ваши активы, связанные с этой атакой, и больше не лезете в наши проекты никогда. И ещё: вы начинаете работать с нами. Как партнёр, а не как враг. Конечно на наших условиях…

— Вы предлагаете мне… уступить свой бизнес? — выдавил он.

— Я предлагаю вам сохранить свободу, — сказал Вальтер. — И лицо. Насколько это возможно.

Он молчал долго. Слышно было, как тикают часы. Тиканье в Швейцарии — отдельный звук: он не раздражает, он давит.

Наконец он спросил:

— А что вы получите?

Мюллер еще раз внимательно посмотрел на него.

— Время, — ответил он. — И инструменты. И возможность лечить людей без того, чтобы каждый раз отбиваться от таких, как вы.

Буквально через пару дней эфир изменился. Это было видно не по заголовкам — заголовки всегда шумные — а по подаче. Там, где вчера звучало «подозрительно», сегодня появилось «инновационно». Там, где вчера спрашивали «почему ювелирка?», сегодня спрашивали «как это работает?».

Одна газета выпустила материал о программе фонда в Никарагуа. Вторая — о поставках оборудования. Телевизионный канал внезапно сделал сюжет «о новой модели благотворительности» и показал не витрины, а врачей и детей.

Я сидел вечером в комнате медпункта, где пахло уже не бумагой и пластиком, а поздним чаем и усталостью. На столе лежал список имён. Девять — стали нашими «контролируемыми» не в тюремном смысле, а в политическом: они знали, что мы можем сделать больно, и знали, что мы предпочитаем делать полезное.

Измайлов вышел на связь поздно. В канале слышался вентилятор — Куба всегда шуршит лопастями.

— Результат? — спросил он.

— У нас есть первые американские СМИ, которые будут вести рекламную кампанию по проектам фонда, — сказал я. — И первые лоббисты. Те самые, которые вчера задавали «вопросы».

Генерал помолчал.

— Ты доволен?

Я задумался. За окном шёл дождь. Свет от уличного фонаря ложился на мокрый асфальт, и он блестел, как камень в витрине. Красиво и холодно.

— Я… понимаю, зачем мы это сделали, — ответил я наконец. — Но я не хочу привыкать к этому.

— Не привыкай, — сказал Измайлов. — Привыкание — начало деградации. Это я тебе как старый человек говорю.

«Подтверждаю, — тихо добавил „Друг“. — Нормализация „серых методов“ ведёт к расширению их применения. Риск: постепенное смещение морали системы.»

Я усмехнулся.

— Спасибо, — сказал я. — У меня теперь мораль с двух сторон: от генерала и от нейросети.

— И это хорошо, — ответил Измайлов. — Потому что впереди будет тяжелее. Камило услышит, что у нас появились голоса в Америке. И захочет понять — как мы их купили. Или как мы их сломали. А мы должны сделать так, чтобы он понял третье: мы их… переиграли.

На этом разговор закончился.

Я остался один в тишине, где слышно было только, как где-то далеко работает кондиционер и как в соседней комнате печатает телетайп. Бумага выходила ровной лентой, как белая, чистая река.

Только теперь я точно знал: чтобы эта река дошла до больничных палат, иногда приходится пачкать руки не кровью, а словами. И это тоже фронт.

Пока экипаж расползался по всем отсекам, «Птичка-12» сидела на доковом терминале и вела свою работу. На экране появилось:

PUERTO WILHELMSHAVEN

ORDER: NORDSEE-KOMMANDO

'DRYDOCK 2 — Clear zone 04–06.00

Feuerlöschsystem prüfen.' (Очистить зрну 4. Проверка пожарной системы.)

Это было для нас идеально. Док должен быть пустым. И никто, ни один рабочий, ни один инженер

не имеет права находиться в зоне. По сути — док объявлен «лёгким карантином». Идеальная маскировка.

Ночь в Эмдене скрывала убийственно точный план. Над верфью ещё стоял дым от пожара, пожарные катера метались туда-сюда, никто ничего не понимал, а «Санта-Круз»… Он уже уходил.

00:47 — Лодка оживает

TR-1700 «Санта-Круз» полупогружена, макет пожарного катера на рубке надежно закреплен. Пластиковые экраны, разогретые до нужной температуры, создают инфракрасную сигнатуру, идентичную Feuerwehrboot.

Генерал наблюдает через интерфейс:

— Она выглядит как катер. Но она наш призрак.

Кардосо внутри отдаёт первый реальный приказ за всё время пребывания в Германии:

— Energía auxiliar, encender.(Включить вспомогательное питание.)

Гидравлика шевельнулась — мягко, словно лодка проснулась после долгой комы.

«Друг» сообщает:

«Питание стабильно. Все системы маскировки активны. Корпус выглядит как пожарный катер на во всех диапазонах наблюдения.»

Каналы Эмдена ночью узкие, но прямые. И главное — привычные для диспетчеров. Каждый посудина на радаре здесь на виду и на учёте. Кроме одной, той, которая сейчас под водой.

На радаре станции Hafenüberwachung появляется отметка пожарного катера № 3, уходящего от очага пожара к «восточному сектору». И никто не думает: «а почему он идёт туда?..»

А в реальности — TR-1700 уже идёт под водой на глубине 6,5 метров, только рубка торчит на метр с кепкой. Достаточно, чтобы держать макет над водой и не привлекать к себе излишнее внимание.

Впереди — единственный опасный участок. Где канал соединяется с руслом реки Эмс. Лодка вышла за пределы гавани. За ней не поднялась ни волна, ни след. Предутренний туман поглотил корпус макета. Осталась только едва различимая линия борта. Река встречает нас низкой волной.

TR-1700 проходит автомобильный порт как акула под зеркалом воды. 66 метров стали, 2 тысячи тонн, 28 подводников — и ни одного звука.

Кардосо сидел как каменный, пальцы на пульте дрожали.

— No puede ser… (Этого не может быть…)

Предстоит пройти 35 миль… Но сегодня все патрули — у пожара. «Санта-Круз» идет в полупогруженном режиме с обычной скоростью пожарного катера, макет катера на рубке светится ровно так, как должен светиться пожарный катер, уходящий от инцидента.

Слышно как с берега портовые рабочие кричат:

— Frei Platz! Feuerlöschboot geht durch! (Освободить место! Пожарный катер проходит!)

Нас пропускают. Люди машут руками. Кто-то снимает на плёночную камеру. А субмарина идёт.

И никто даже не думает смотреть под воду.

В диком напряжении проходит время. Над NSW по прежнему бушует пламя. Благодаря нашим усилиям пожар распространяется дальше, только для того что бы никто не вспомнил о лодке. Место где она еще не давно стояла в еще большем дыму, в который подмешивают препарат вызывающий легкие спазмы и рвоту.

Наконец пройден Боркум и лодка на морском просторе. Макет катера сброшен как ненужная маска. Субмарина впервые полностью погружается.

«Друг» сообщил:

'Ложится на глубину 40 метров. Переходит на экономичный ход. Шумность — ниже 10 децибел.

Это меньше звука дождя.'

Генерал слушает гидрофонную спектрограмму и выдыхает:

— Это не лодка. Это призрак. Она исчезла.

Я кивнул:

— Да, Филипп Иванович.

Теперь она — тень Аргентины.

— И нашего проекта, — добавил он.

Кардосо делает первый глубокий вдох:

— Estamos libres. (Мы свободны.)

Перед самым погружением в гарнитуре радиостанции переданной квадрокоптером раздался низкий, спокойный, но напряжённый голос Кости:

— «Santa Cruz es la Habana, ¿una… ¿Me reciben?»

(Санта-Круз это Гавана-один… Приём?)

— Здесь, — ответил Кардосо. — Слышу чётко.

Секунду мы молчали. По той паузе я понял: капитан стоит у перископа, ладонь на металлическом ограждении, глаза смотрят вдаль — на пустое ночное Северное море.

— Nunca pensé que mi barco volvería a respirar así… (Я никогда не думал, что мой корабль снова будет дышать так…)

— Он дышит потому, что ты здесь, (Respira porque estás aquí.,) — ответил я. — И потому что тебя ждали. Лодка — она как человек. Чувствует свой экипаж.(Y porque te estaban esperando. El barco es como un hombre. Siente su tripulación.)

Шум в рации слегка изменился — по спектру «Друг» отметил увеличение влажности в воздухе рубки.

Я понял: капитан волнуется.

— ¿Quién eres? (Кто вы?)

— Definitivamente no son enemigos. (Точно не враги.)

— Entiendo… (Понимаю…)

Пауза.

— Gracias. Por devolvernos el barco. Y… por confiar en nosotros. (Спасибо. За то, что вернули нам корабль. И… за то, что доверяете нам.)

— Capitán todo sucedió a petición de su Almirante (que está al mando de las fuerzas submarinas). (Капитан все произошло по просьбе вашего адмирала (который командует подводными силами)

— Claro la Habana uno. (Ясно «Гавана-1»)

— Segundo capitán… sugiero que sigamos hacia el estrecho de Skagerrak, donde nos sentaremos hasta que su búsqueda termine. (Второе капитан… предлагаю следовать в пролив Скагеррак, где отсидеться пока не закончатся ваши поиски.)

— Aceptado La Habana Uno. (Принято «Гавана-1»)

— Bueno, el último capitán… Sugiero pensar en la mejor manera de atacar las principales bases de la flota británica en su isla… (Ну и последнее капитан… Предлагаю подумать как эффективнее атаковать основные базы британского флота на их острове…)

— Aceptado La Habana Uno. (Принято «Гавана-1»)

— Верните её Аргентине, капитан. Только это важно. Удачи, капитан. (Devuélvela a Argentina, capitán. Eso es lo único que importa. Buena suerte, capitán.) — Сказал я тихо.

— Y a ustedes también. (И вам тоже.)

— Horario de comunicación que tiene. (Расписание связи у вас есть.)

В эфире послышался глубокий вдох. Настоящий командирский.

— Iniciamos inmersión. Santa Cruz bajando a profundidad… (Начинаем погружение. Санта-Круз уходит на глубину…)

Я закрыл глаза. На другом конце линии огромная чёрная стальная рыба начала свой первый настоящий нырок — в темноту, в холод, в свободу.

Связь оборвалась мягко — как будто море само прервало соединение.

TR-1700 легко нырнула на 40 метров. Курс 330° на выход в сторону Гельголанда, туда, где патруль немецких катеров исчезает, а новый радарный контроль ещё не начинается.

«Друг» докладывает:

«Контроль над районом утрачиваем через три минуты. После этого мы невидимы для немецких служб полностью.»

Кардосо медленно, почти благоговейно произносит:

— Mi barco… está vivo. (Мой корабль… жив.)

И только сейчас Филипп Иванович кладёт свою руку мне на плечо и произносит:

— Костя, — говорит он тихо. — Это была не операция. Это была симфония.

В 04:17 TR-1700 официально покинула территориальные воды ФРГ.

А мы с генералом уже висели над Северным морем, смотря вниз — туда, где под толщей воды

проходила, чёрная, вооружённая тень. Уже не немецкая. Уже не контролируемая НАТО. Уже не числящаяся ни в одной базе данных. TR-1700 родилась снова. И на этот раз — с нашей помощью.

TR-1700 шла плавно, как огромная рыба в воде. Её контуры не отражали сигнала — виброгасящие материалы делали своё дело, шумы механизмов уходили в противофазу, а датчики НАТО работали впустую, как коты, пытающиеся поймать луч лазера.

Сейчас на экране была мягкая, гладкая линия хода лодки, без единой «ступеньки» или следа.

«Друг» спокойным голосом проговаривал:

«TR-1700 проходит район активности датских станций SOSUS. Уровень сигнатуры ниже уровня биологического шума. Вероятность обнаружения — менее 0,3 %.»

Измайлов фыркнул:

— Это меньше, чем шанс, что британцы выиграют войну дипломатией.

— Нам нужны не шансы, — сказал я, — нам нужна тишина.

Генерал согласно кивнул:

— И она у нас есть.

05:10. Монс, Бельгия.

Штаб-командование НАТО.

Дежурный офицер ВМС США, лейтенант Хендерсон, сидел перед огромным экраном. На сетке датских ГАС появилась аномалия. Маленькое, аккуратное «эхо», которое могло быть: рыбой,

достойным куском водорослей или чем-то, что ГАС не хотел распознавать.

Хендерсон встал, наклонился ближе:

— … Что за чёрт…?

Система выдала:

UNKNOWN ACOUSTIC SIGNATURE (НЕИЗВЕСТНАЯ АКУСТИЧЕСКАЯ СИГНАТУРА)

CLASSIFICATION: BIOLOGICAL(КЛАССИФИКАЦИЯ: БИОЛОГИЧЕСКАЯ)

Но что-то в этом «биологическом» было неправильным.

Тогда Хендерсон позвал дежурного британца.

— Питер, глянь… у вас частоты такие же бывают?

Британец пожал плечами:

— Это шум крупного косяка трески. Или маленькой лодки.

— Маленькая лодка так не идёт…

— Значит — треска.

Оба переглянулись. Они почувствовали тревогу, но не знали, за что ухватиться. формальных признаков не было… от слова совсем.

Я смотрел на карту — по правому флангу висела цепочка датских и норвежских ГАС.

— «Друг», — сказал я, — дезинформация.

«Друг» отозвался:

— Запускаю набор ложных сигналов. Каналы: маяки, отголоски буксируемых антенн, биошум.

На каждые три ГАС — шесть фантомных источников.

Генерал усмехнулся:

— Заведём их в лес… как Сусанин поляков.

И действительно — на мониторах НАТО вскоре появилось:

BIO-CLUTTER (БИО-БЕСПОРЯДОК)

MULTIPLE TARGET SIGNATURES (НЕСКОЛЬКО ЦЕЛЕВЫХ СИГНАТУР)

50+ MOVING CONTACTS (БОЛЕЕ 50 ПОДВИЖНЫХ КОНТАКТОВ)

На самом деле — это были фантомы «Мант», которые выпускали серии акустических «пузырей» на частотах, схожих с движениями китов и косяков рыбы. Северное море вдруг превратилось в зоопарк.

В Монсе поднялся гвалт:

— Это что, миграция китов⁈

— Откуда столько?

— Это ошибка системы!

— Нет, это данные с трёх постов!

— ЧТО ЗА ЧЁРТ⁈

А TR-1700 спокойно шла дальше, невидимая среди «зоопарка», который мы создали.