Беглый в Гаване 5

Глава 2

Вечера на Кубе бывают вязкие, как мёд. Воздух стоял прозрачный, под лампой кружили мотыльки, и где-то в стороне, за пальмами, слышалось море. На веранде горела керосиновая лампа, и её свет ложился золотом на белую скатерть.

Жанна Михайловна расставляла тарелки, Инна принесла салат и бутылку 12 летнего темного рома «Флор Де Канья» привезенного нами из командировки в Никарагуа и Гондурас.

Филипп Иванович сидел в плетёном кресле, закатав рукава, и с видом человека, которому наконец позволено просто ужинать, рассказывал жене про «климат, полезный для суставов».

Я подыгрывал — говорил, что, старый знакомый, приглашает нас на симпозиум по долголетию.

Обе женщины слушали, но уже думали о завтраке, о laundry и грядущих выходных.

Когда разговор плавно сошёл на бытовое, генерал жестом позвал меня выйти на край веранды. Мы отошли к перилам, где ветер пах солью и жасмином.

— Слышал отчёт? — тихо спросил он, закуривая. — Финк и Богл встретились. Всё прошло гладко.

— Видел. — Я кивнул. — Они начали разговор сами. Даже «Друг» удивился: «спонтанная синхронизация».

— Хорошо. Теперь их нужно мягко направить. Фонд готов принять обоих. И тут на сцену выходит Кора.

Он сказал это так буднично, что я сразу понял — речь пойдёт о её легенде.

— Или, теперь, Элен Бретан, — добавил он.

Я усмехнулся:

— Она справится. В Цюрихе до сих пор верят, что Мюллер овдовел.

— И слава богу, — сказал генерал. — Никто не должен знать, что она жива.

С веранды было видно, как Жанна наливает ром, смеётся вместе с Инной. Их голоса смешивались с шелестом листьев, и на мгновение весь мир казался обычным — без схем, миссий и теней.

— Как Элен сейчас? — спросил я.

— Молодеет, — ответил Филипп Иванович. — В прямом смысле. Костя, ты создал чудо. Процедуры с нанорегенерацией сработали лучше, чем мы рассчитывали. Минус двадцать лет. Вальтер шутит, что теперь женат на студентке.

Я улыбнулся.

— А дети?

— Вот здесь была сложность. — Генерал сделал паузу, втянул дым. — Старший, Филипп, узнал её сразу. Но Элен с Вальтером придумали простое объяснение: мама болела, проходила длительную терапию, и врачи настояли на новой жизни и даже новом имени — чтобы не тянуть за собой темный и тяжелый шлейф из прошлого.

— И поверили?

— Дети всегда верят тем, кто смотрит им в глаза.

Он замолчал, глядя в сторону моря.

— А фонд «Долголетие» официально курирует её клинику в Лозанне. Та самая, «Альпенхаус». По бумагам — частная исследовательская площадка для работы с нейропластичностью и кардиострессом. На деле — идеальный мост между нашими пациентами и проектом.

Я кивнул.

— То есть Кора — теперь наш третий узел?

— Именно. Она понимает, с кем имеет дело. Финк будет числиться консультантом по модели устойчивого риска, Богл — медицинским наблюдателем, она — координатором. Всё официально.

— И без единого упоминания о нас.

— Как всегда.

За спиной скрипнула дверь. Жанна Михайловна вышла, поставила бокалы с ромом на перила.

— Вы хотя бы ешьте, стратеги. Всё остынет.

— Сейчас, милая, — сказал генерал и, когда она ушла, добавил: — Знаешь, иногда я думаю, что женщины интуитивно чувствуют, когда мы снова запускаем что-то слишком большое.

Мы подняли бокалы. Ром был лёгким, с нотками горького кофе, изюма и корицы.

— За тех, кто умеет исчезать, — сказал я.

— И за тех, кто появляется вовремя, — ответил он.

«Друг» мягко заговорил в ухе, почти шёпотом:

«Подтверждение. Мюллер-Бретан завершила оформление лицензии. „Альпенхаус“ включён в структуру фонда. Финк и Богл пребывают там уже шесть дней. Температурный и эмоциональный фон благоприятный. Система готова к сближению.»

День стоял такой, какой бывает только на Кубе — густой, как сладкий сироп из груш, и тёплый, будто воздух подогрели специально под разговоры, от которых меняется история. Окна центра радиоперехвата были приоткрыты, но в комнату тянуло не ветер, а кажется, просто близость моря — солёную, влажную и упрямую.

Мы сидели за его новым столом — тем самым, который ремботы собрали по моему эскизу за одну ночь. Стол получился не просто мебелью, а чем-то вроде компактного командного пункта: толстая столешница из тёмного, почти чёрного дерева, внутри которой были спрятаны кабель-каналы, виброгасящие плиты, два встроенных проектора и панель для скрытого подключения коммуникатора. Торцы были окантованы светоотражающим составом — издали казалось, что стол слегка светится, как старый морской буй на рейде. Когда на него падал свет лампы, поверхность чуть-чуть мерцала, и казалось, что по дереву идут едва заметные волны — то ли от кондиционера, то ли от того, что ремботы вложили в него что-то своё, машинное, неподвластное человеку. Генерал относился к этому столу с уважением, как моряк к хорошо убранной палубе: ни одного лишнего предмета, каждая царапина — от дела, каждая деталь — для работы, а не для красоты. Я взглядом скользнул по идеально подогнанным стыкам — и поймал себя на мысли, что иногда техника действительно делает вещи лучше, чем люди.

Генерал сидел в одном из моих последних «изобретений» — кресле, которое ремботы сделали по моему описанию. Оно вращалось мягко, без звука, как башня на идеально смазанном погоне. Спинка была не цельной, а сетчатой — плотной, упругой, но лёгкой и прохладной. Даже в тропической жаре спина в таком кресле не потела, а воздух свободно проходил сквозь сетку, делая сидение почти комфортным, что на Кубе было равносильно роскоши. Генерал сначала ворчал, что «слишком современно», но теперь незаметно для себя постоянно откидывался назад, упирался лопатками в сетку спинки и, похоже, получал удовольствие от того, что кресло подстраивается под его вес. Я поймал себя на мысли, что это кресло — единственный предмет в его кабинете, который способен выдержать его характер и остаться непрогнутым.

На столе лежала распечатка — тонкая по объему, на слегка сероватой бумаге, еще пахнущая запахом ленты АЦПУ. Это было досье Task Force 317 — силуэты авианосцев, снабженцев, эсминцев, и другой техники.

Генерал посмотрел на лист, потом на меня, и сказал медленно, будто тщательно выбирал слова:

— Ну что, Костя. Создадим проблему Империи?

Я кивнул. Внутри всё сжалось. Не от страха — от предвкушения работы такой сложности, которую ещё не приходилось делать на этой планете.

Он развернул лист, чтобы свет падал ровно на центр, и обсуждение началось…

Филипп Иванович провёл пальцем по карте. Вокруг неё «Друг» мягко подсветил тонкие линии — каналы связи, ретрансляторы, странные узлы связи.

— Британцы умные, — сказал он. — Но британцы ленивые. Если у них есть удобный канал, они будут им пользоваться, пока он не запалится у них в руках.

Я рассмеялся — это была правда.

— Значит, греем уши на этом канале? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Мы будем делать наоборот. Будем устраивать кратковременные, мелкие, неприятные сбои типа «по естественным причинам». Такие, что их инженеры решат: «Да ладно, оно само».

Он наклонился ко мне.

— Костя, дай «Другу» и «Помощнику» задачу: с этого момента каждый спутник, который мы вскрыли, должен время от времени «кашлять».

На секунду. На две. Не больше, но регулярно. Пусть привыкают и не особо дергаются…

— Маскировка под износ оборудования?

— Ага… Под старость, — поправил генерал. — Старые спутники — как старые собаки. Вроде ещё бегают, но иногда прихрамывают. Вот пусть у британцев и прихрамывают.

Я дал мысленную команду. Внутри зрения щелкнули интерфейсы.

«Задача принята. Алгоритм кратковременных сбоев активирован. Уровень вмешательства — субкритический.»

Генерал хмыкнул.

— И пусть обязательно ищут запасные каналы. Маскируй пакеты. Это британский фетиш — они любят думать, что, то что им выгодно происходит из-за плохой погоды.

— Понял. И до начала войны не давить на полную.

— Верно. Иначе догадаются, что кто-то держит пальцы на их горле.

Генерал опёрся на стол и посмотрел на карте предполагаемый маршрут британской АПЛ.

— Вот эту сволочь мы обязаны поймать первой.

Он имел в виду «Conqueror». Лодка, которая почти не шумит, совсем не пахнет, и следов почти не оставляет.

— Костя, а «Друг» может услышать то, чего не слышно? — спросил генерал.

Я кивнул.

— Да. Но не ушами — тут нужна… кожа.

— Кожа? Не говори загадками… Нет времени на их разгадывание…

— Всё море дрожит, когда в нём движется большой объект. Даже если лодка идёт тихо, она сдвигает массы воды. Это едва заметно. Но нам заметно и не нужно.

«Друг» вывел в нейроинтерфейс объёмную модель. Слои воды, плотности, микровихри.

— «Помощник» умеет ловить не звук, а «паттерн искажения микрогравитации». Когда километр воды над лодкой начинает двигается — он меняет микроускорение. Это не видно. Это не слышно.

Но это существует.

Генерал присвистнул.

— То есть мы ловим лодку по следу, о котором она сама не знает?

— Именно.

Мы развернули сеть наблюдения — «паутина», как он сказал. Пассивная, почти безизлучательная.

Чтобы никто — и британцы тоже — не понял, что их ждет ловушка.

— А скажи-ка дорогой, а твоя чудо-техника может это отображать в режиме прямого репортажа?

— Легко Филипп Иванович.

— Тогда включай этот режим!

— Уже… Как только лодка войдет в полосу наблюдения придет сигнал оповещения и будет включена прямая трансляция в нейроинтерфейсе.

Показав свое полное удовлетворение, генерал ткнул пальцем в три корабля: «Fort Austin», «Regent», «Resource».

— Вот эти парни должны стать кладбищем британских надежд. Потопи один — и авианосцы станут музеями на воде.

На что я ответил:

— Если суда снабжения идут в отдельной группе, можно провести радиоигру. Создать ложный обмен координатами, будто у них «авария генератора» или «неисправность навигатора». Они любят любые проколы объяснять всё бытовухой.

Генерал улыбнулся.

— А пока они будут идти куда-то не туда…

— Аргентинцы найдут их. Или не найдут — но британцы будут гадать, куда исчезла их еда и керосин.

Генерал сказал тихо:

— Нам нужно не уничтожить ихний Task Force… хотя это вполне возможно, но думаю «мировая общественность» не сильно в это поверит и будет рыть, ища реальную причину… Нам нужно, чтобы она сама поверила, что погибает. А говоря по-русски, что бы она испугалась до усрачки и свалила подальше от Фолклендов.

Я только молча кивнул.

«Друг» вывел проекцию вертолета ПЛО «Sea King».

— Эти вертолёты — их щит. Буксируемые сонары — как поплавки удочек, которые чувствуют всё.

Генерал молча смотрел на диаграммы.

— Как вывести их из строя незаметно?

— Я вижу два варианта решения этой задачи.

Первый — «грязный»: перегрузить их буксируемые антенны ложным эхом, чтобы они сами выдернули кабель. Но это грубо.

Генерал отмахнулся.

— Грубо — значит запалимся скорее всего.

— Второй — сделать так, чтобы у них «сломалось» программное управление компенсацией колебаний. Если сонар неправильно реагирует на качку, он теряет калибровку. Сделаем это так мягко, что у них будет рабочая, но слепая машина.

Генерал сказал:

— Прекрасно. Пускай чинятся и калибруются, а война пока идёт.

— «San Luis» — последний аргентинский нож, которым можно вскрыть их Task Force. Его нужно направить туда, где его удар будет самый сокрушающий.

Я открыл карту глубин к северу от Фолклендов.

— Если аргентинской «San Luis» дать шанс выйти на удар по «Инвинсиблу» — им конец.

Но лодке нужно пройти очень тихо.

Генерал посмотрел на меня:

— А сможет?

Я улыбнулся.

— Да. Но только если мы ослепим ПЛО. И только если они не знают, что у лодки уже нет повреждения торпед.

Он кивнул.

— Тогда мы дадим им шанс. Не им лично — лодке. Лодка не виновата, что команда у неё из тех, кто пьёт мате и верит в чудеса.

Я рассмеялся.

— Лодка — это просто железо. А чудеса за неё сделаем мы.

Генерал уже собирался закрыть папку, но вдруг замер, посмотрел на сероватую распечатку с силуэтом «Супер Этандара» и тихо сказал:

— Костя… А ты про «Экзосеты» французские помнишь?

— Те самые? — переспросил я. — AM39?

— Они, — он ткнул пальцем в маленькое фото ракеты. — У аргентинцев их не так уж и много. Но это неважно. Важно другое…

Он откинулся на сетчатую спинку кресла, и оно мягко, как будто подстраиваясь под его усталость, выгнулось под ним.

— Эти ракеты, — продолжил он, — иногда когда попадали, то не взрывались, еще с испытаний за ними был такой грешок. Вообще. Чистый кинетический удар: дырка, дым, огонь по палубе… но детонации нет.

Я приподнял бровь.

— Хочешь сказать, они… как и с торпедами тоже «подкрутили»?

Генерал усмехнулся, но без радости.

— Вроде бы причину выявили. Какие-то блокады предохранителя, какие-то «мягкие» пьезодатчики. Но!.. Отрицательный результат — тоже всегда результат и бесценный опыт. Кто даст гарантию, что этот опыт не будет использован, когда это кому-то надо? Могла же быть от бритов к своим союзникам по НАТО неофициальная просьба: «не доводить изделия до боевого идеала» за некоторую мзду? Французы всегда умели делать гадости так, что доказательств нет, а осадочек с запахом остаётся.

— То есть, — медленно сказал я, — если бы их немногочисленные ракеты сработают как положено…

Генерал не дал мне договорить.

— Британия бы потеряла половину флота. Минимум.

Он положил листок обратно на стол.

Там, на схеме, серо-зелёным пятном выделялись зоны поражения, а рядом мигающей точкой — реальный путь ракеты, которая «не захотела» взорваться.

— Запомни, Костя. В этой войне нет честных сторон. Каждый делает вид, что у него руки чистые… и каждый тайком пачкает руки другого.

Я кивнул. И понял, что генерал прав: война начинается задолго до первого выстрела.

Иногда — с «неисправной» торпеды или ракеты, о которой никто официально не скажет ни слова.

— Я предлагаю перед каждой аргентинской ПКР запустить с зонда «Поводыря», который не только приведет каждый «Экзосет» к цели, но и заставит ее ударить в самое уязвимое место, а есле ракета будет «накрученная», то заставит боевую часть все равно сдетонировать, плюс неслабо добавит от себя.

— Вот это дело! — Радостно воскликнул Филипп Иванович.

Когда мы всё обсудили, в комнате стало тише, чем обычно. Такой тишины я не слышал давно.

Она была не пустой — в ней что-то жило, как будто море подошло вплотную к стенам и слушало нас.

Генерал откинулся на стуле, посмотрел в окно, где в темноте шевелились пальмы.

— Видишь, Костя… — сказал он спокойно. — Люди думают, что война — это пушки и самолёты.

На самом деле война — это когда ты незаметно меняешь правила игры ещё до того, как первый выстрел прозвучал.

Я кивнул.

И вдруг понял, что впервые за всё время мне страшно не от того, что мы делаем.

А от того, насколько легко это у нас получается.

Генерал кивнул.

— Это обсудим отдельно, — сказал он. — Вторая цель?

«Банк, — ответил „Помощник“. — Небольшой, но очень гибкий. Кюрасао, Виллемстад. Формально — местный банк, работающий с судоходными компаниями и офшорными структурами. Фактически — один из карманов, через который Камило гоняет деньги в Европу и обратно. И, к сожалению, через него же идут некоторые операции, связанные с нашими будущими проектами.»

Филипп Иванович снова очень глубоко вдохнул.

— Я знаю этот банк, — сказал он. — Они очень гордятся тем, что «не задают лишних вопросов». Но при этом любят хорошую репутацию. И очень боятся слов «отмывание» и «международное расследование».

— То есть второй палец мы можем прижать не кувалдой, а дверцей сейфа, — сказал я. — Что вы предлагаете?

«Помощник» задумался не более чем на секунду.

«Тонкую наводку, — произнёс он. — Один швейцарский фонд, очень озабоченный темой „прозрачности финансов“, может направить партнерам неформальный сигнал: этот банк слишком часто появляется в неприятных досье. Более того, если кто-то подтвердит, что часть транзакций пересекается с линиями, которые интересуют европейцев, мы можем аккуратно „подсветить“ их. Банк уйдёт в режим самозащиты и начнёт чистить счета — в том числе и счета Камило.»

«Это возможно, — подтвердил „Друг“. — У меня достаточно данных, чтобы сформировать анонимный аналитический отчёт. Его источник можно будет отнести к любому западному спецслужбисту или ревностному швейцарскому регулятору. Куба там фигурировать не будет.»

— Тогда второй палец — банк, — подвёл итог генерал. — Мы не забираем у него всё, но заставляем вытаскивать деньги из-под удара. Чем больше он будет отвлекаться на бухгалтерию, тем меньше останется на его революцию.

Он повернулся ко мне:

— Третья цель — идеологическая. Агентская ячейка. Нам нужно отправить ему сигнал: «твои друзья в нашем дворе больше не гуляют».

Я посмотрел на карту. Карибы были усеяны точками — острова, островки, порты, гавани. Через многие из них в последние десятилетия проходили люди, оружие, инструкции.

«Варианты, — предложил „Помощник“. — На Гаити — небольшая группа „левых интеллектуалов“, обиженных на всё, с которыми Камило играет в „новую Гавану“. В Доминиканской Республике — связка профсоюзников и портовых работников. В Коста-Рике — пара журналистов и адвокатов, через которых он решает юридические вопросы и вопросы логистики.»

— Гаити, — сказал генерал. — Слишком большая помойка, всё спишут на очередной военный переворот. Доминикана — чувствительно, там много глаз. Коста-Рика?

Пришедший с очень неплохими сигарами Рене, наклонил голову.

— Коста-Рика интересна, — сказал он. — Это редкая страна без армии, но с более-менее рабочей демократией. И с портом Лимон, через который проходит слишком много контейнеров, чтобы их все кто-то проверял. Если там что-то случится, это вызовет вопросы — но не к нам.

«У Камило там есть связка: бывший профессор, два профсоюзных активиста и адвокат, который занимается регистрацией фирм, — подтвердил „Помощник“. — Они не перевозят кокаин. Они оформляют бумаги, легализуют деньги и дают идеологическую „обёртку“ для местной молодёжи.»

Я кивнул.

— Значит, третья цель — не склад и не банк, — сказал я. — Это люди, которые продают его красивую историю. Если их аккуратно вывести из игры — без крови, по возможности, — он поймёт, что его доктрина в нашем регионе под наблюдением.

— Как это сделать? — спросил генерал.

«Возможные сценарии, — начал перечислять „Помощник“. — Первый: через дружеские нам каналы в Сан-Хосе мы аккуратно сливаем часть информации о финансовых нарушениях адвоката и „левых“ профессора и активистов. Дальше работает местная прокуратура, а мы только смотрим. Второй: один из европейских фондов, который финансирует их проекты, неожиданно узнаёт, что за ними стоит человек с репутацией наркоторговца. Финансирование замораживается, круг общения сужается. Третий: комбинация — финансовый и юридический удары одновременно.»

Рене не слыша наш разговор через нейроинтерфейс, все же сам сделал абсолютно правильный вывод:

— То, что у Камило называется «налог на деградацию буржуазии», у их министерства юстиции называется «отмывание денег», — сказал он. — Главное — вовремя подсунуть правильную бумагу правильному человеку.

— И не оставить отпечатков пальцев, — добавил генерал. — Наши отпечатки уже есть на кабеле. Не хватало ещё их оставить на сейфах и канцтоварах.

Я смотрел на карту и видел, как из конкретных островов, портов и банков складывается одна картина: белая река, о которой так поэтически говорил Камило, превращалась в сеть труб, каждая из которых имела вентиль.

Фидель не дал нам права перекрыть плотину. Но дал право покрутить несколькими вентилями.

— Важный момент, — сказал я. — Все три операции должны быть разведены во времени и в пространстве. Чтобы это выглядело как цепочка несвязанных событий. Пожар на складе под Картахеной, неприятности у банка в Кюрасао, маленький скандал в Сан-Хосе… Только тот, кто знает весь рисунок, поймёт, что это письмо лично для него.

«Я могу выстроить временную шкалу, — сказал „Помощник“. — Например: сначала Коста-Рика — лёгкое дрожание идеологической опоры. Потом — банк. И только после этого — склад. Так он почувствует нарастающее давление. Если поменяем последовательность, ощущения будут другими.»

— И ещё, — добавил генерал, — ни одна из этих операций не должна убить больше людей, чем необходимо. Мы не Камило. Он считает, что вполне допустимо топить лодки ради великой цели. Мы допускаем аварии только там, где они будут логично вписаны в статистику.

«Тогда при планировании пожара на складе я учту фактор минимального личного присутствия, — спокойно отозвался „Помощник“. — Люди уйдут, останется только товар и страховой полис.»

Рене посмотрел на меня.

— Доктор, — сказал он, — вы понимаете, что мы сейчас делаем? Мы берём методы человека, которого только что обсуждали как морального монстра, и применяем их с поправкой на наши вкусы.

— Понимаю, — сказал я. — Разница в том, что он считает любую цену приемлемой ради своей картины мира. Мы пока ещё спорим о цене. И иногда снижаем её.

Я подошёл к окну. Внизу, за крышами, виднелся залив. После Карибского кризиса здесь всё время чувствовалось присутствие истории: как будто вместо воды внизу была та самая «ядерная пропасть», над которой мир балансировал в шестьдесят втором.

Теперь под этой водой по-своему балансировала другая пропасть — белая, порошковая. И мы собирались подрезать несколько из мостков, по которым через неё бегали люди Камило.

«Я сформирую три пакета, — сказал „Помощник“. — Один — по складу в Колоне, с полной логистикой и оптимальным сценарием „аварии“. Второй — по банку в Кюрасао, с картой его связей и рекомендациями для финансовых партнёров. Третий — по ячейке в Коста-Рике, с набором фактов, которые заинтересуют местную прокуратуру и пару европейских фондов. Все материалы будут выглядеть так, будто их источником могли быть кто угодно, кроме Кубы.»

Генерал взял карандаш, обвёл на карте три точки.

— Вот наш маникюр для Камило, — сказал он. — Склад, банк, ячейка. Три пальца, которые почувствуют ножницы. Пусть держит свои руки подальше.

Он посмотрел на меня:

— А мы — будем держать свои руки подальше от прямых убийств. Хотя, — он криво усмехнулся, — история всё равно потом свалит всех в одну кучу. Но мы хотя бы будем знать, где попытались провести границу.

В этот момент снаружи коротко протрубил корабельный гудок. Я поймал себя на мысли, что двадцать лет назад по этим же картам кто-то рисовал маршруты советских транспортов с ракетами, потом — транспортов с учителями и врачами в Анголу, Мозамбик и Эфиопию.

Теперь мы рисовали маршруты чужой белой реки — чтобы врезать в них несколько аккуратных дамб.

— Ладно, — сказал я. — Давайте уже работать. Пока он не решил, что может пустить новую тропку через наш двор.

«Уже работаю, — сказал „Помощник“. — А ты, Костя, попробуй поспать хотя бы пару часов между совещаниями. Иначе скоро будешь видеть эти карты даже с закрытыми глазами.»

— Поздно, — ответил я. — Я их уже вижу.

На карте три точки — Картахена, Виллемстад, Сан-Хосе — смотрели на меня, как три глазка сейфа. И где-то далеко, на другом конце линии, сидел человек, который считал, что придумал идеальный налог на деградацию буржуазии.

Мы собирались показать ему, что у его налога есть наша налоговая. Только очень тихая.