Беглый в Гаване 5

Глава 15

Когда генерал сказал «начинаем», я активировал нейроинтерфейс — и весь мир вокруг, который ещё секунду назад был просто комнатой с запахом табака и конденсата, превратился в карту.

Огромную, живую, серебристую. Вся Западная Германия висела в воздухе, словно светящаяся схема.

«Друг» в виде андроида шагнул вперёд, будто кинематографический ассистент поднял руку и начал доклад:

'«. Станция NSW-12. Ночной режим. Охрана: смешанная — военно-морская + частная индустриальная. Окна проникновения: три.»

Я видел их как светящиеся трещины в защитном куполе:

1. Зона промышленной вентиляции. Температурный градиент позволяет «Птичкам» зависнуть без теплового следа.

2. Сектор грузовых ворот. Простейшие по меркам Свободных Миров камеры очень низкого разрешения. Охранники ленивы. Немцы в тылу НАТО редко ждут шпионов к себе в гости.

3. Канал технической связи TR-1700. Тонкая электронная нить, которая вела от аппаратной NSW к спутнику связи. Слабое место — старый ретранслятор.

Генерал стоял рядом, руки за спиной, и тихо произнес:

— Начинаем с тени. Не с лобовой.

«Друг» понял команду сам:

«Птички 23, 24 и 27. Снижение разрешено. Протокол: так называемая „немецкая гарь“ — режим маскировки под заводскую пыль и графитовый осадок.»

Мы поднялись на крышу центра. Ночь пахла манго и нагретым за день металлом. Атмосферник ждал — глухой матовый силуэт, будто разобранный кусок неба.

Он завис под крышей центра так тихо, что казался частью конструкции — словно его когда-то ставили сюда заводским способом, а мы просто нашли его в идеальном укрытии. Оперение крыла было сложено, как у огромной стальной птицы, которая решила притвориться частью здания.

Только если смотреть под нужным углом, можно было заметить, как едва заметно вибрирует боковой обтекатель: шёл тихий обмен пакетами между «Другом», «Помощником» и сетью зондов в Северной Фрисландии.

Под брюхом атмосферника мерцали бледно-синие индикаторы систем маскировки — ровно три точки. Их свет поглощался матовым покрытием, не отражался ни от плитки, ни от стекла приборов.

— Он всё ещё в режиме «дыхания»? — спросил генерал, глядя наверх.

«Друг» ответил сразу, ровно:

«Да. Пять циклов в минуту. Моделирую тепловой профиль помещения, чтобы датчики наружного наблюдения не зафиксировали изменение баланса во всех диапазонах».

Еще это было возможно и потому, что все помещения центра радиоперехвата получили отличную вентиляцию, а некоторые и кондиционеры. Поэтому весь личный состав предпочитал все время быть на постах, а когда боевые смены заканчивались, то бегом мчаться в автобусы, в которых тоже поставили кондиционеры…

Люк открылся, и «Друг» сухо подтвердил:

«Траекторный коридор рассчитан. Время подхода — двадцать шесть минут.»

— Поехали!

Только тихий, почти незаметный толчок компенсаторов — жест, который напоминал кивок.

Генерал сел рядом со мной.

— Ощущение, что мы собираемся украсть не подлодку, — сказал он. — А эпоху.

Возможно, так и было. Мы рванули в темноту. Атмосферник знал свою работу: высота 28–30 километров, полёт вне обзорных зон европейских РЛС. «Друг» показывал на голограмме интересующий нас сектор Германии — он был прошит сигналами, как старый матрас нитками.

'Опасные зоны:

— РЛС НАТО AWACS между Франкфуртом и Ганновером;

— американская SIGINT-площадка в Рамштайне;

— гражданские диспетчерские каналы.'

Сейчас наш атмосферник шёл по узкой щели между ними. Генерал смотрел в иллюминатор — на чернильные облака, на слабый свет далёких городов.

— Германия… — произнёс он. — Страна, которая всегда хочет быть первой, но почему-то всегда оказывается второй. Сейчас — второй раз подряд.

Я молчал. Я просто смотрел на приближающийся холодный свет северного побережья.

Мы начали пролёт над Эмденом, вернее его портом. С высоты он выглядел как огромный стальной организм. Мачты, краны, доки, башни — всё стояло ровно, аккуратно, организованно, как хороший хирургический инструмент, разложенный опытной медсестрой на столике.

Но главное сейчас было для нас — док с TR-1700. Огромная тёмная коробка, где под тентами угадывался силуэт лодки.

— Там, — сказал я.

Генерал кивнул.

«Птички» в это время уже ушли в снижение. На тактическом экране они выглядели как три крошечные искры. Но в реальности — это были убийцы электромагнитной тишины.

«Птичка-23» зависла над вентиляционной решёткой. «Друг» дал команду — и она начала пробивать канал вибрационного сигнала.

«Точка контроля охлаждающих насосов. Получаем вибросигнатуры и частотный ключ доступа.»

«Птичка-24» села на створку грузовых ворот. Она была невидима — для человеческого глаза выглядела как грязный комок, застывшая на металле.

«Фиксирую маршруты охраны. Смена каждые 20 минут. Уровень дисциплины — низкий.»

Я усмехнулся:

— Немцы расслабились.

Генерал ответил хмуро:

— Не расслабились. Просто думают, что война — не их проблема. Ошибаются.

«Птичка-27» сделала самую тонкую работу: она залезла под антенну внутренней связи дока.

И сразу же выдала:

«Перехвачены тестовые пакеты TR-1700. Система навигации активно обменивается контрольными кодами с NSW. Можно заменить.»

Генерал посмотрел на меня:

— Это значит, что мы сможем выдать им любой приказ.

— Да, — ответил я. — Но сначала — разведка.

Мы приступили к сканированию TR-1700. «Друг» вывел силуэт лодки на голограмму. Чёрный корпус, длинный, совершенный — как нож. Аргентинцы называют эти лодки «красивыми убийцами». «Помощник» накрыл корпус сеткой:

'Статус:

— Батареи полны,

— Дизели законсервированы,

— ГАС в тестовом режиме,

— Экипаж допущен в док только 2 раза в сутки.

— Доступных точек проникновения: 14.'

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Генерал… это реально.

Он чуть улыбнулся — как человек, который уже давно это понял.

То что начинается главное, понял и я. Атмосферник висел высоко над побережьем, невидимый немецким радарам. Мы видели всё: маршруты охраны, внутренние связи, расписания работ,

уровни допуска. И главное — все уязвимости.

«Друг» подвёл итог:

«Через 72 часа можно инициировать фазу „Выдача ложного приказа“. Через 73 — лодка будет на выходе из дока. Через 74 — в море.»

Генерал произнёс тихо:

— Начинаем операцию.

Кодовое название: «Фокстрот».

Я кивнул, а внутри меня уже работал другой код: «Проникнуть. Взять. Увести.»

Эмден вечером всегда звучал одинаково: низкое ворчание сталеплавильных цехов где-то вдалеке, слабое эхо портовых кранов и редкие раскатистые удары металла, которые терялись в тумане Долларта. Но ближе к воде звук менялся — становился ленивым, размазанным, будто сам город отпустил тормоза, чувствуя приближение выходных.

У причала Nordseewerke, там, где длинная бетонная стена уходила в тихий полусухой канал, стояла она — TR-1700 «Santa Cruz». Лодка была уже спущена, закреплена за четыре толстых швартовых каната, с чуть приспущенными бортовыми сходнями. На поверхности отражения прожекторов почти не дрожали — у воды было мало движения, а ветра в этот вечер почти не было.

Внизу, возле кормового кнехта, двое охранников разговаривали так, как разговаривают люди, у которых осталось двадцать минут до конца смены: один пил кофе из металлической фляги, другой перекидывал через пальцы связку ключей и зевал каждые полминуты. Пятница поздний вечер — не время для бдительности.

Над ними, на высоте десяти метров, зависла «Птичка-24». Никаких пафосных заходов — она просто скользнула над линией света прожектора и села на ржавую вентиляционную решетку на торце ангара. В свете фонаря она выглядела как обугленная мошка.

«Друг» сообщил спокойным голосом:

— Маршрут охраны подтверждён. Точки наблюдения неактивны. Окно доступа — двадцать семь секунд.

«Птичка-24» нырнула в вентиляционный канал — узкий, сухой, горячий. Немецкие вентиляции отличались одной особенностью: регулярность. Каждые восемнадцать метров — крепёжные балки, каждые четыре — контрольная заслонка. Такой порядок позволял двигаться быстро, не корректируя маршрут.

Через прямоугольное отверстие под вентканалом открывался вид на воду: чёрная спина «Санта-Круз» блестела приглушённым светом и походила на огромную стальную рыбу, которая тихо дремлет у пирса, чувствуя, что скоро ей снова придётся резать море.

«Птичка-23» в этот момент уже скользила под настилом технической галереи. Снизу тянуло холодом — металлические плиты настила охлаждались от воды. Она прошла мимо труб гидравлики, прыгнула на нижнюю кромку, после чего остановилась на высоте человеческого роста от швартовой команды. Сенсоры работали всухую:

— Получаю сигнатуры корпуса… Получаю шумовой профиль… Получаю колебания по шпангоутам…

Эти данные позже позволят «Манте» мимикрировать под акустическую тень TR-1700 — но пока это была только подготовка.

Главную часть операции вела «Птичка-27». Она зависла на стропильной балке, двигаясь медленно и почти торжественно — как хирург, переходящий к опасному этапу операции. Снизу под ней подлодка выглядела ещё больше, чем на фото — длина 66 метров давила на пространство, а лёгкий туман над водой делал её похожей на лежащую тень.

— Переходим к установке маяков, — сказал «Друг».

Лодка была не в доке — а это означало, что доступ к корпусу нельзя было делать по стене. Поэтому «Птичка-27» спустилась вертикально, как паук, держащийся за балку. Манипулятор, тоньше спички, щёлкнул один раз — активируя режим микронадреза.

Корпус TR-1700 был покрыт свежей краской: тёмный антикор, плотный и довольно мягкий в верхнем слое. Манипулятор лёг плавно. Хруст. Ещё хруст. Лёгкие движения, аккуратные, выверенные с точностью до микрон. Ни один человеческий глаз не заметил бы следа.

«Птичка» вложила маяк. Пластинка толщиной в половину волоса исчезла под краской так естественно, будто была там всегда.

— Маяк один активен, — сообщил «Друг».

Второй маяк должен был лечь на рамку люка. Сложнее. Люк — ближе к палубным прожекторам. Охранник мог увидеть. Но в эту ночь он был занят: держал телефон и набирал чью-то жену, объясняя, почему придёт поздно.

«Птичка-27» прошла прямо у него над головой. Три метра расстояния. Если бы он поднял взгляд — конец. Но он не поднял. Пятница, чёрт возьми.

Манипулятор сделал то же самое: микронадрез, внедрение пластины, закрытие. Второй маяк был установлен в стык резины и стали — там, где никогда никто ничего не ищет.

— Оба маяка работают в капиллярно-вибрационном режиме, — подвёл итог «Друг». — Сигнал слышим даже подо льдами.

Пока это происходило, охранник у кормы случайно выронил фонарь. Он ударился о бетон, луч прыгнул по воде и прошёл прямо по месту, где висела «Птичка-24». Она мгновенно сплющилась, стала почти плоской. Не шлёпком, не рывком — а изменением формы, будто у неё были мышцы из графена.

Охранник поднял фонарь и пробормотал:

— Alles gut… всё нормально.

Когда «Птички» покидали зону, ветер с реки принёс запах мазута. «Санта-Круз» тихо покачалась. Лодка стояла так, словно терпеливо ждала, когда на неё наконец обратят внимание.

«Друг» сказал сухо:

— Операция завершена. Контроль установлен.

Генерал Измайлов смотрел на карту нейроинтерфейса, где появилось два крошечных зелёных индикатора:

— Теперь, Костя… эта лодка — наша. И никто в этом порту даже не догадывается, как близко был их идеальный порядок к тому, чтобы рухнуть.

Я посмотрел на тихую чёрную воду вдоль причала.

«Санта-Круз» была не захвачена. Она была отмечена. Как зверь в лесу, которого мы будем вести бесшумно, невидимо, пока не придёт время её увести совсем.

Совещание устроили не в большом зале, а в маленькой комнате на втором этаже штабного корпуса, рядом с кабинетом генерала. Скорее класс по тактике, чем «международный военный совет». Стол, четыре стула, карта региона на стене, на подоконнике — пепельница-тарелка с окурками «Попulares». Лампа под потолком потрескивала, как усталый трансформатор.

Сначала зашёл кубинский генерал в выгоревшей форме, с двумя звёздами и густыми бровями. За ним — наш, Филипп Иванович, как всегда, спокойный. Я сел рядом с ним, ближе к стене. Последним вошёл советский представитель — подполковник медицинской службы, плотный, коротко стриженный, с портфелем, который уже намотал не один командировочный километр.

Дверь плотно закрылась изнутри на щеколду отсекая как ножом рабочий гул центра радиоперехвата — грузовички, крики, радиоточкa где-то в открытом окне.

— Товарищи, — начал кубинец, качнув головой, — вопрос простой. Нам нужно, чтобы солдат мог выдержать длинный день. И иногда — длинную ночь. И не только солдат. У нас строители, врачи, связисты работают по двое-трое суток во время ураганов и пожаров. Но особенно — военные.

Подполковник открыл портфель, достал папку с грифом, который я уже видел на паре московских документов.

— Формулировка технического задания, — сухо произнёс он, будто читал диагноз: — «Нужен напиток или препарат, позволяющий личному составу сохранять высокую работоспособность сорок восемь — семьдесят два часа при дефиците сна и пищи. Без применения „грязных“ наркотических средств и психостимуляторов, подпадающих под существующие и перспективные международные конвенции».

Он положил лист на стол.

— В Союзе уже давно ведутся работы по адаптогенам, ноотропам, антистрессовым комплексам для лётчиков, космонавтов, подводников, — продолжил он. — Элеутерококк, левзея, комплексные препараты для космических полётов. Есть то, что давали «Союзам», чтобы космонавты не валились от перегрузок и бессонницы. Но всё это — в форме таблеток и капель. У вас здесь другая культурная среда… — он чуть улыбнулся. — И есть новое средство, которое вы уже начали обкатывать — ваш напиток.

— «Ром-кола», — бросил кубинец, будто слово уже стало привычным.

Кубинский генерал кивнул в мою сторону.

— Доктор Борисенок отвечает за медицинскую сторону, — сказал он. — У него есть и местная база, и… — он на секунду замялся, — доступ к некоторым нестандартным моделям.

«Это я, — вежливо подсказал „Друг“. — Модели готовы уточняться.»

Подполковник перевёл на меня внимательный взгляд.

— Нам нужен продукт, который не вызовет скандала через пять-шесть лет, — сказал он. — Когда начнутся новые конвенции по допингу и наркотикам. Всё, что сейчас даём лётчикам и космонавтам, мы проверяем на предмет будущих политических издержек. Нам не нужны «советские амфетамины» в западной прессе. Нам нужен комплекс, который можно будет защитить как «натуральный адаптоген» или «специальное питание».

— То есть вы хотите, чтобы боец трое суток не спал, бегал, стрелял, а потом ещё благодарил нас за витамины? — уточнил я.

Кубинец усмехнулся.

— Если это вообще возможно, то «да», — сказал он. — Но без того, что делает из людей наркоманов.

Подполковник кивнул.

— Ваша «Ром-кола» — хорошая база, — сказал он. — Сахар, кофеин — уже дают стимуляцию. Если добавить туда вытяжки элеутерококка, женьшеня, витаминов В-группы, можно получить приличный «легальный» эффект. Доктор, вы говорили ещё о некоторых… ноотропных компонентах?

— Есть парочка, — признал я. — В Союзе, например, с шестидесятых тестировали фенилэтиламиновые производные для космонавтов — для устойчивости к стрессу, концентрации внимания. Есть вещи, которые в ваших бумагах ещё идут под шифром. У меня есть немного более широкий взгляд на то, как мозг реагирует на нагрузку. Но любая стимуляция без грамотного выхода заканчивается срывами и привыканием к препарату.

«Я могу рассчитать кривые бодрствования при разных схемах дозировок, — вклинился „Друг“. — Учитывая климат, физическую нагрузку, тип операций, риск зависимости можно держать в пределах допустимого… если не злоупотреблять.»

— Нам надо решить, — сказал Филипп Иванович, — готовы ли мы вообще лезть в эту сторону. И если да — то как далеко.

Кубинец развёл руками.

— Compañeros, — сказал он, — мир вокруг нас не становится спокойнее. Американцы будут таскать по джунглям Центральной Америки своих спецназовцев, накачанных чёрт знает чем. Колумбийцы гоняют своих sicarios на кокаине. Если мы дадим нашим ребятам законный способ пережить ещё одну ночь боя, я не буду плакать о чистоте эксперимента.

Он посмотрел на меня.

— Вопрос в том, как вы, доктор, сможете потом вытаскивать их обратно в норму.

Я промолчал, но внутри уже понимал, что ответ придётся давать не сейчас, а после — на полигоне.

Лаборатория, где мы намешивали «солдатский» вариант напитка, отличалась от прошлой, «вкусной», только одной деталью: здесь, помимо ароматизаторов и сиропов, на полке стояли рядком маленькие коричневые флаконы с этикетками без названий. Только номера.

— Это наши «травки», — пояснил Мануэль, показывая на два похожих флакона. — Экстракт элеутерококка, женьшеня. Я с ними ещё в семидесятых игрался, когда нам прислали из Союза. Тогда всем казалось, что от этого люди станут почти как космонавты.

«Элеутерококк с шестидесятых активно рекламировали как „сибирский женьшень“, — подтвердил „Друг“. — Использовался в советских адаптогенных схемах.»

Я поставил на стол бутылку базовой безалкогольной Ром-колы. В рядом стоящей стеклянной мензурке уже лежали несколько белых кристалликов — это был один из наших аккуратных ноотропных компонентов, слишком сложный, чтобы объяснять его происхождение.

— Начнём с трёх уровней, — сказал я. — Лёгкий, средний и тот, который мы не покажем никому, кроме генерала и подполковника.

Мануэль посмотрел на меня с интересом, как на коллегу, который собирается нарушить пару традиционных рецептурных табу.

Мы отмерили дозы. В первой пробе — немного кофеина сверх стандартного, щепотка элеутерококка, минимум ноотропа. Во второй — больше адаптогенов и ноотропных компонентов. В третьей — добавили ещё один компонент из тех, что в моих схемах значились как «резервные». От чего мозг воспринимает, как «сигнал к полной мобилизации».

«Я строю модели на лету, — шептал „Друг“. — Кривые бодрствования, насыщение рецепторов, отсроченный откат. Если дать лёгкую дозу, эффект — до двенадцати часов. Средняя — до двадцати четырёх, но с риском сильного провала. Тяжёлая…»

Он замолчал, но мне и так было ясно.

— Начнём с лайта, — сказал я вслух. — На себе.

Генерал был против, подполковник — не возражал, Мануэль — только пожал плечами: местные и не такое пробовали. В итоге договорились: я — первая проба.

«Друг» — страховка.

Напиток выглядел как обычная Ром-кола: пузырьки, карамельный цвет. Пах так же. Только где-то на уровне интуиции ощущалось, что внутри что-то ещё.

Первый глоток — привычная сладость, лёгкий холод газа. Через минуту — тепло в области груди, как будто кто-то аккуратно подкрутил мощность.

«Пульс плюс шесть, — мгновенно сообщил „Друг“. — Внимание — растёт. Активность лобных отделов выше базового уровня. Кортизол умеренно повышен. Пока в пределах нормы.»

Через пять минут я почувствовал, как мир стал чуть более чётким. Звуки — яснее, свет — резче. Мысли — как стиснутый пучок: ничего лишнего, только задача. Лёгкое раздражение на всё отвлекающее, но контролируемое.

— Ну? — спросил генерал.

— Работает, — сказал я. — Сильно не ломает, но появляется желание всё ускорить. Чуть выше агрессия. Как крепкий кофе после бессонной ночи, только… умноженный на два.

«Я оцениваю это как „боевой“ уровень бодрствования, — отметил „Друг“. — Но предупреждение: если человек в таком состоянии пойдёт не в бой, а в очередь за хлебом, у него будут проблемы.»

«Провал? — спросил я мысленно.»

«Через двенадцать — пятнадцать часов — да, — ответил он. — Если не повторять дозу и дать возможность отоспаться — организм восстановится за сутки. Если начинать заливать поверх — пойдут классические качели.»

Я посмотрел на вторую и третью мензурки.

— Средний и тяжёлый уровни на себе тестировать не будем, — сказал я вслух. — Для этого у нас будет полигон. И добровольцы, которые любят маршировать.

Генерал кивнул.

— И не забудь, — сказал он, — мы делаем не наркотик, а инструмент. Если почувствуешь, что это начинает стремиться в сторону первого — скажешь.

Цюрихское утро было серым, как старая киноплёнка: низкие облака, мокрый асфальт, и воздух — чистый, холодный, пахнущий кофе и озоном после ночного дождя. В Швейцарии даже неприятности случаются аккуратно — по расписанию, с печатями и правильными словами.

Вальтер сидел в маленькой переговорной на втором этаже Longevité Foundation. Никаких роскошеств: стол из светлого дерева, серые папки, графин с водой, тонкая полоска света из окна. Единственное, что выбивалось из стерильной картины — старый телетайп в углу. Он выдохнул полоску бумаги, как человек, которому стало нечем дышать.

Мюллер взял ленту, пробежал глазами, и уголок его рта чуть дрогнул.

— Это уже не слухи, — сказал он по-немецки, но в голосе прозвучала французская усталость. — Это спланированная атака.

Он набрал Тино и сообщил ему об этой новости.

— Вальтер, подожди немного… — И Филипп Иванович прервал разговор.

«„Друг“, подскажи мне, а что происходит в штатовских СМИ по поводу приобретения фондом ювелирной сети?»

Искин, не говоря ни слова вывел нам в нейроинтефейс копию газетного листа. Я прочитал заголовок и почувствовал, как внутри срабатывает тот самый переключатель, который обычно включал «режим ресёрча» в голове: холодно, цепко, без эмоций.

«Charity or Jewelry Cartel? Swiss Foundation Buys Up Retail Chain in North America»(Дать перевод)

Дальше — больше. Цитаты «источников», намёки на «непрозрачные пожертвования», слово «laundering» пульсировало между строк, как неоновая реклама, и вишенка: «конгрессмены требуют расследования».

Пока мы изучали прессу, «Помощник» вывел еще и видео трансляцию из Цюриха. Рядом с Мюллером уже присутствовала его жена…

— Они вынесли это в утренние эфиры, — сказала Элен Бретан, не поднимая голоса. Она держалась идеально, как всегда: ровная спина, тонкие пальцы на чашке. Только чашка стояла нетронутая, кофе ароматно паря остывал.

В соседнем помещении медпункта центра, располагался пост контроля телевещания основных каналов США. В их комнате круглосуточно работал телевизор и смена постоянно слушала и изучала свежие новости. Как раз сейчас, не громко, но достаточно, чтобы улавливать ритм американской подачи, шла новость про наш фонд. Голоса там были бодрые, как будто речь шла о спортивных результатах.

— … почему благотворительный фонд… — выстреливало через стену. — … скупает ювелирку… — и следом: — .. что скрывается за этой «долголетней» витриной?

Я поймал себя на том, что автоматически считаю паузы, интонации, повторяющиеся фразы, как на радиоперехвате. Только теперь это был не «Зденек» и не кабель под Марианао — это был эфир в Вашингтоне.

«Наблюдаю всплеск упоминаний „Longevité Foundation“ и „Alp Jewels“ в открытых источниках, — услышал я спокойный голос „Друга“ в голове. — Пик коррелирует с публикацией в двух газетах и одним телевизионным сегментом. Вероятность заранее подготовленного сценария — очень высокая.»

— Ты это сказал так, будто мы сами не видим, — пробормотал я.

Филипп Иванович, который до этого молчал, сейчас сидел с видом человека, которому принесли не плохие новости, а интересную задачу. На столе перед ним лежала распечатка с цифрами, и он водил по ней карандашом, словно дирижёр.

— Они бьют не в деньги, — сказал он. — Они бьют в смысл. У людей в голове благотворительность — это бинты и дети. А ювелирка — это жадность. Простая связка. Работает.

Я нахмурился и наконец отпил кофе так, как будто хотел проглотить вместе с ним свое раздражение.

— Мы делаем медицинские программы, — сказал я. — У нас клиники, оборудование, исследования. И это чистая правда.

— Правда, — кивнул Измайлов. — Но правда — медленная. А эфир — быстрый.

Телетайп снова ожил, выдавая вторую ленту. На этот раз — короткая выжимка из Вашингтона: два имени, оба незнакомые, но звучащие уверенно.

Congressman Robert H. Kellerman

Congresswoman Mary-Lou Sykes

— Кто это? — спросил я. — И посмотрела на генерала. «Друг» ответил вместо него:

«Да никто. И одновременно — кто угодно. В Конгрессе таких сотни. Им дали бумагу, им дали вопросы, им дали „обеспокоенных избирателей“. Они выйдут к камерам и скажут: „Мы требуем“. А дальше это живёт своей жизнью.»