Беглый в Гаване 5

Глава 11

Швейцария. Цюрих.

Первая декада декабря 1982 года.

Вечерняя улица Баденерштрассе тонула в золотистом свете фонарей. На фасаде здания с лаконичной табличкой Longevité Foundation — никаких лишних вывесок. Только герметичная дверь из матового стекла, охрана в серых костюмах и мягкий запах кофе с корицей, который неизменно присутствовал на всех встречах фонда.

Переговорная находилась на втором этаже. Стены — деревянные панели редкого ореха, стол — овал из тёмного гранита, отражающий лица как зеркало. В центре — металлический герб фонда и голографический логотип, светящийся тусклым янтарём.

Филипп Иванович Измайлов, в этой стране известный как Густаво Энрике, сидел во главе стола. Справа — Хорхе Армандо Суарес (Костя), слева — Вальтер Мюллер. На лацканах их пиджаков — тонкие серебряные бейджи фонда с латинским шрифтом инкрустированным янтарем.

Напротив — трое гостей:

Томас Мейн, представитель Горной палаты ЮАР, сухощавый мужчина с лицом шахтёра и руками, загрубевшими от породы.

Говард Мейсон, вице-президент De Beers, элегантный, серебряноволосый, с выражением вечной усталости победителя.

И Юрий Юрьевич Карнаух, председатель Wozchod Handelsbank, в очках с золотой оправой и привычкой поправлять манжеты перед каждым ответом.

За окнами шёл мелкий снег, глушивший звуки города.

— Господа, — начал Измайлов мягким баритоном, — сегодня мы не обсуждаем цены. Мы обсуждаем структуру. Всё, что живёт слишком быстро, умирает от перегрева. Мы хотим создать баланс.

Он взглянул на Мейсона.

— Алмаз и золото — две формы одной материи. Свет и масса. Вы согласны, сэр Говард?

Тот кивнул осторожно.

— В физике — да. В экономике — пока нет. Алмаз слишком зависим от эмоций. Золото — от страха.

— А страх и эмоция, — вмешался Костя, — управляемы.

Он сказал это спокойно, без нажима, и включил терминал и подключенный к нему проектор. На экране удобно закрепленным над столом вспыхнул интерфейс «АЛЛАДИНа» — зелёные линии, пульсирующие, как дыхание океана.

— Мы говорим не о теории, — продолжил Измайлов. — Мы можем стабилизировать рынки. «АЛЛАДИН» уже это делает.

На экране загорелась таблица: котировки золота, нефти, алмазов.

Мейсон привстал.

— Это реальные данные?

— Прямой поток, — ответил Костя. — Нью-Йорк, Лондон, Токио.

Он коснулся сенсорной панели. На мгновение все увидели, как линия мирового курса золота колеблется — 416,40… 416,35… 416,60.

Потом — лёгкий всплеск, и кривая пошла вверх: 417,10… 418,20.

Карнаух замер с приоткрытым ртом.

— Что это было? — спросил он.

— Маленькая коррекция, — сказал Костя с улыбкой. — Сдвиг в частоте торговых серверов. Реакция — мгновенная. Никаких сделок, просто внушение рынку уверенности.

Мейсон откинулся на спинку кресла.

— Это уже не аналитика. Это дирижирование оркестром.

— Именно, — сказал Измайлов. — И если оркестр знает дирижёра, музыка становится предсказуемой.

После короткой паузы в переговорную внесли ужин: простая, почти монастырская еда — рыба на пару, рис, вино из Бордо. Свет притушили, в воздухе стоял аромат лимонной цедры и дерева.

Генерал поднял бокал.

— За честность металлов. Они не лгут.

Когда официанты ушли, начался второй этап — обмен документами.

Мюллер достал из кожаного портфеля три папки с голографическими печатями.

— Здесь проект меморандума. Создание Совета по стабилизации цен на золото, алмазы и платину. Аналог энергетического ОПЕК.

— «Золотой ОПЕК»… — повторил Мейн, и на лице впервые появилось уважение.

— Название условное, — уточнил Измайлов. — Суть — координация добычи, перераспределение запасов и регулирование биржевых выбросов через фондовые инструменты.

Карнаух аккуратно поправил очки.

— А кто будет выполнять функции секретариата?

— Фонд «Долголетие», — спокойно ответил генерал. — У нас нейтральная юрисдикция и доступ к огромным вычислительным мощностям для аналитики.

Мейсон кивнул, листая бумаги.

— Нам потребуется консенсус по годовой добыче.

— Я предвосхищу, — сказал Измайлов, — и перейду к третьему этапу.

Он поднялся. В комнате стало тише.

— Господа, мы готовы выкупить у ваших структур двухгодовой объём добычи золота и алмазов по текущей средней цене. Полностью. С оплатой в течение 30 дней. Наличными.

Повисла пауза.

Даже «АЛЛАДИН» замолчал, погасив световые пульсации.

Мейсон прищурился.

— Двухгодовой? Это более тридцати пяти миллиардов в пересчёте.

— Тридцать восемь, — уточнил Костя. — Мы готовы покрыть всё.

— Простите, но кто в состоянии взять на себя такую нагрузку? — спросил Мейн.

Измайлов медленно достал из внутреннего кармана тонкий лист бумаги — платёжное поручение на бланке Wozchod Handelsbank. Подпись Карнауха уже стояла.

— Мы не берём. Мы перераспределяем. Это как чистая кровь в организме. Наш фонд выступает не покупателем, а хранителем стабильности.

Карнаух кивнул — чуть нервно, но без возражений.

Мейсон посмотрел на Мюллера:

— У вас есть хранилища для этого объёма?

Мюллер улыбнулся едва заметно:

— У нас есть место, куда не доберётся ни один инспектор.

(вспышка мысли о подводной «Джульетт», но никто не произнёс ни слова).

«Друг»:

«Протокол встречи зафиксирован. Согласие сторон — предварительное. Вероятность подписания меморандума 'Золотой ОПЕК» — 0.91. Эффект на рынке золота: рост на 2,7 % в течение часа.

Курс стабилизирован.'

Карнаух уже выходил, когда Измайлов подошёл к нему. В зале ещё пахло кофе и сигарами, стекло отражало золотой свет ламп, а за окном мерцал заснеженный Цюрих.

— Юрий Юрьевич, — негромко сказал генерал. — На минуту. Есть кое-что, что не вошло в общую повестку встречи.

Карнаух остановился, чуть приподняв брови.

Измайлов говорил спокойно, как человек, уверенный в точности каждого слова:

— По данным нашей аналитической системы, — он слегка выделил это слово, — «АЛЛАДИН» фиксирует подготовку Саудовской Аравии к расширению добычи. Не официально, конечно. Но логистика и контракты уже подписаны и выполняются.

Он открыл папку, показал несколько листов с голографическими таблицами.

— По нашим расчётам, в течение двух-трёх лет они выйдут на уровень добычи, который приведёт к критическому перенасыщению рынка.

Карнаух тихо кивнул.

— Это мнение разведки или ваших математиков?

— Совпадение и того, и другого, — ответил генерал. — Повышение объёмов вызовет падение цен на нефть. Рынок отреагирует резко, цепная реакция ударит по экспортной выручке СССР.

Он сделал короткую паузу.

— Мы взяли на себя труд перевести прогноз «АЛЛАДИНа» на русский язык. Здесь — основные выкладки.

Он протянул тонкую папку, аккуратно перевязанную тёмной лентой.

— Прошу передать вашему руководству. Это не политическое предупреждение, а чистая математика. Но математика, как вы знаете, не прощает тех, кто не умеет считать.

Карнаух взял папку, не открывая.

— Вы уверены, что эти прогнозы сбудутся?

— На восемьдесят семь процентов, — сказал Измайлов, глядя прямо. — Для мира достаточно и семидесяти.

Они молча пожали руки.

Карнаух задержался взглядом на бейдже генерала — Gustavo Enrique — и тихо произнёс:

— Удивительно, как хорошо вы говорите по-русски, сеньор.

Измайлов улыбнулся краешком губ.

— Хорошие языки не умирают. Они просто меняют диалект.

Карнаух чуть поклонился и вышел. Дверь мягко закрылась, оставив в воздухе запах кожи и бумаги.

Когда переговоры закончились, Измайлов и Костя остались одни. За окнами мерцали огни Цюриха, над озером проплывала лёгкая тень самолёта.

— Ну что, Хорхе, — сказал генерал, глядя на свои руки. — Мы скупили два года будущего.

Костя ответил тихо:

— Значит, нужно не растратить его по дурному.

Генерал кивнул.

— Мы создали систему, где страх и жадность теперь работают на жизнь. Это и есть долголетие.

«Друг»:

«Фаза „Эквилибриум“ активирована. Контроль над тремя рынками достигнут. Влияние фонда — структурное. Экономическая модель стабилизирована на период не менее двух лет земного цикла.»

Я активировал нейролинию, и мир на мгновение исчез, растворился — как будто моё сознание шагнуло в холодную, математически чёткую вселенную. Там, где у человека сердце — у меня развернулся океан.

«Друг» мягко взял управление, и его голос звучал не как звук — как структура:

«Начинаю построение пассивного рубежа. Диапазон: 0°–40° южной широты. Длина линии: 4300 километров.»

Море выглядело удивительно пустым. Чёрный купол глубины, под ним — синие пласты термоклина, ниже — вязкий холод, который давит на металл, как память.

Я чувствовал, как дроны выходят из атмосферника. Каждый — меньше человеческой ладони, в форме капли. Они скользили вниз, разрезая толщу воды неслышным для человека ультразвуковым клином.

Интересно, сколько ГАС нужно, чтобы перекрыть океан? Только «Друг» мог сказать точно:

«Для непрерывного поля: 512 узлов первой сетки; 512 для второй сетки и 256 узлов для третьей, глубинной. Итого: 1280 точек.»

Это было безумием, это было невозможно и одновременно это было гениально. Каждый узел это не просто датчик. Это маленькая пассивная «слуховая ячейка», которая садится на глубину ровно над тем слоем воды, где звук идёт дальше всего. Три слоя, это три невидимые стены. Сеть раздвигалась, как гигантская медуза. У каждой точки — собственная миниатюрная батарея, усилитель, резонатор, система привязки к глубине.

И «Друг» считывал их все, как ноты:

«ГАС 014: глубина 240 м. Активирован.»

«ГАС 033: глубина 300 м. Активирован.»

«ГАС 101: глубина 120 м. Активирован.»

И так — вся тысяча двести восемьдесят электронный, очень чутких ушей.

Южная Атлантика вибрировала, как натянутая струна. И мы слышали всё. Каждый всплеск. Каждый лайнер. Каждый танкер. Каждый кит. Каждый винт в отдельности и в составе пары или трех.

И «Друг» внимательно, спокойно, собранно объявил: «Рубеж готов. Теперь — ждём.»

Сигнал пришёл не как гром, не как вспышка — а как дрожь, едва-едва. Мягкая такая вибрация, как вздох металлического зверя, который только просыпается.

«ГАС № 087: аномалия. ГАС № 104: повтор. ГАС № 132: подтверждение. Сбор триангуляции…»

Я почувствовал, как генерала будто втянуло внутрь карты. Он подошёл ближе — глаза стали узкими, хищными.

«Друг» продолжал:

«Тип шума: вращение гребного винта малого шага. Число лопастей: 7. Подпись металла: никель-молибденовый сплав. Тепловая сигнатура корпуса: присутствует.»

Генерал замер.

— Неужели…

И «Друг» полностью подтвердил его догадку:

«HMS Splendid. Координаты: 27° 18» ю. ш., 14° 52' з. д. Курс — 235°. Глубина — 150 метров.

Скорость — 18 узлов. Паттерн манёвра — скрытность.'

Филипп Иванович тихо выдохнул:

— Вот чёрт. Мы взяли её первой. Они думают, что идут невидимыми… а мы видим их как под лупой.

Но «Друг» добавил:

'Внимание. HMS Splendid меняет акустическую маскировку. Переходит на режим низкого шума.

Пытается слиться с термоклином.'

Генерал хмыкнул:

— Бессмысленно. Мы слышим термоклин лучше, чем они.

И тогда «Друг» выдал то, от которой я почувствовал холодок:

«Рекомендую сбросить „Манту“. Оптимальная дистанция сопровождения: 900–1100 метров позади кормы. Оптимальная глубина: +5 м выше гребного винта.»

Генерал повернулся ко мне:

— Готовь атмосферник. Будем отпускать рыбку.

Атмосферник завис над Южной Атлантикой на высоте четырёх метров. Ночь была сухой, стеклянной, и звёзды отражались в чёрной воде, как холодные лампочки в витрине. Люк открылся.

Появилась «Манта». Она была красива — даже страшно красива. Гладкая. Тёмная. Как сложенное крыло гигантской птицы, но рождённой не для неба, а для бездны.

«Друг» все производимые операции сопровождал голосом:

«Синхронизация: стабильна. Переход на автономный режим: готов.»

Генерал стоял за моей спиной. Он не дернулся ни разу.

— Пора, Костя.

Я дал команду.

«Манта» ушла вниз — исчезла в воде без всплеска, без звука, как тень, которую просто выключили. Приборы фиксировали её путь: 30 м; 50 м; 80 м; 120 м… Температура падала. Давление росло. Слой за слоем — как спуск в другой мир. Там, где давит 15 атмосфер. Где не видно ничего. Где слышно всё. И вдруг — тихий, ровный профиль на экране. Подпись винта HMS Splendid.

И вот «Манта» сама изменила курс. Сама вышла на хвост подлодки. Сама легла на идеальную траекторию — чуть выше винта, чуть левее кормовой тени. 90 метров глубины. Скорость — синхронна. Шум — нулевой.

«Друг» доложил:

«Сопровождение начато. HMS Splendid нас не видит. Продолжаю запись телеметрии. Маршрут будет обновляться в реальном времени.»

Генерал тихо сказал:

— Вот так, Костя. Вот так ведут хищников. Тихо. Незаметно. Давая им думать, что они охотятся.

А «Splendid» шёл дальше. Тихо, быстро и уверенно. Не зная, что теперь у него в тени есть ещё одна тень — наша.

Бар на набережной был почти пустой — не сезон. Несколько столиков, пластиковые стулья, за стойкой — парень в майке с логотипом «Industria Ligera» и неизменный портрет Че на стене. За окном раскидывался Малекон: бетонный парапет, тёмное море, редкие вспышки фар.

Новый холодильник у стены выглядел почти инородным — свежая краска, ровные стеклянные дверцы. Внутри рядами стояли бутылки с только что наклеенными этикетками: тёмно-синий фон, белые волны, красная звезда и надпись «Sabor de Libertad» жирными буквами. Внизу, мелким шрифтом: «Una parte de sus ganancias se destina a la medicina para los niños de Nicaragua». (Часть прибыли идёт на медицину для детей Никарагуа.) Маленькие буквы на большой бутылке.

За столиками сидели разные: пара туристов-немцев в шортах и с фотоаппаратом, двое кубинских рабочих в замасленных рубашках, девушка с книгой, два курсанта с нашивками. Все уже держали в руках новинку — бармен, кажется, работал только этим.

— Ну, — сказал генерал, оказываясь рядом со мной у стойки, — вот и посмотрим, как выглядит на вкус пропаганда с человеческим лицом.

Я взял бутылку. Она была холодной, пальцы чуть прилипли к стеклу. Пробка открылась с тихим щелчком. Пахло карамелью, лимоном, лёгким ромовым оттенком — хотя эта партия была безалкогольной.

Первый глоток был знакомым: тот же вкус, который мы пробовали в лаборатории. Только сейчас к нему добавлялись шум моря, голоса, музыка из соседнего бара, где кто-то пытался сыграть «Chan Chan» на гитаре.

«Пульс… плюс четыре удара, — сообщил „Друг“. — Настроение общественного пространства — лёгкое оживление. Люди улыбаются чаще, чем минут десять назад. Возможно, просто эффект новинки.»

За соседним столом один из рабочих прочитал вслух надпись про Никарагуа, хмыкнул.

— Mira eso, — сказал он другу. — Если я буду пить это каждый день, я вытащу ребёнка в Манагуа из больницы?

— Если будешь пить по ящику, — вмешался бармен, — то вытащишь себя в больницу, compañero. Но детям немного поможет.

Все засмеялись. И смех был не злой.

Немцы внимательно разглядывали этикетку, пытаясь прочитать по-испански. Один из них сделал глоток, поднял большой палец. Девушка с книгой оторвалась от страниц, посмотрела на бутылку, на плакат на стене, где крупно было написано: «Sabor de Libertad — tu elección contra la sed y contra la injusticia». (Вкус свободы — твой выбор против жажды и несправедливости.) Дешёвый лозунг, но в этой жаре работал.

Я поймал себя на том, что делаю второй глоток быстрее, чем планировал.

«Желание повторения усиливается, — отметил „Друг“. — Комбинация вкуса, сахара и контекста. Мы не добавляли ни одного психоактивного компонента, но поведение уже говорит о формировании привычки.»

— Чувствуешь? — тихо спросил генерал. — Это ещё без твоих добавок.

— Чувствую, — сказал я. — И вижу, как легко было бы подмешать туда ещё пару граммов того, что ты умеешь использовать для солдат. Или для тех, кого хочешь сделать послушнее.

Генерал не сразу ответил. Он смотрел на курсанта за соседним столиком: тот что-то спорил с товарищем, размахивая бутылкой.

— Че говорил, что «революция — это не приглашение на пир», — произнёс генерал негромко. — Но, кажется, иногда людям всё же нужен маленький пир. Иначе они начинают слушать таких, как Камило, которые обещают им лёгкое счастье в белых дорожках.

Он повернулся ко мне.

— А теперь представь, — тихо сказал он, — что такой же вкус будет в фляжке у бойца на марше. Только внутри — ещё пара штуковин, которые ты умеешь делать. Адаптогены, ноотропы, всё твоё хитрое железо. Нам нужен солдат, который выдержит длинный день. Или длинную ночь.

«Технически возможно, — тут же отозвался „Друг“. — Мы можем создать версию с контролируемым стимулятором, который не вызовет явной зависимости при коротком использовании. Вопрос в этике применения.»

Я сделал ещё один глоток. Сладость расползалась по языку, газ щекотал нёбо, а где-то глубже уже шевелилась мысль о том, как легко всё это превращается в инструмент.

— Вкусы, маршрут, деньги… — сказал я. — Мы уже научились резать чужие сети. Теперь строим свои. Вопрос только — сколько раз мы успеем повторить себе, что делаем это «во благо», прежде чем превратимся в тех, кого сами разоблачаем?

Генерал посмотрел на бутылку, как на карту операции.

— Разница простая, Костя, — сказал он. — Камило продаёт людям забвение. Мы пытаемся продавать им возможность проснуться завтра живыми. Но да, — он улыбнулся криво, — придётся очень внимательно следить, чтобы между этими двумя опциями не стёрлась грань.

За барной стойкой бармен уже вытирал мокрую кольцевую лужу от очередной бутылки «Sabor de Libertad». Снаружи море билось о Малекон, как всегда. Где-то вдалеке, за горизонтом, по тем же маршрутам, где раньше шел груз Камило, скоро могли пойти ящики с перфтораном и коробки с этим напитком.

Революция в бутылке. Или просто ещё один способ протянуть по миру нашу сеть. А там, впереди, уже маячила следующая задача: сделать так, чтобы солдат, который выпьет эту сладкую воду перед боем, смог выдержать свой длинный день — и при этом остаться человеком, а не вечной батарейкой.

Вечер на Даунинг-стрит пах не дымом и виски, как обычно в их кабинете, а холодной бумагой и свежей типографской краской — кто-то только что принёс пачку срочных распечаток. В коридоре уже затих дневной шум: шаги стали редкими, голоса — приглушёнными, лампы под зелёными абажурами рисовали на стенах тёплые пятна, как на палубе в ночную вахту.

Маргарет Тэтчер стояла у окна, не глядя ни на улицу, ни на фонари. В руках — тонкая папка без маркировки, только маленькая красная полоска на торце: urgent. Такие папки всегда пахли одинаково: поздним решением.

Телефон на столе молчал ровно до секунды, пока стрелка часов не дотянулась до отметки. Потом — короткий звонок, без капризов. Тэтчер подошла и сняла трубку так, будто отвечала не человеку.

— Лорд Каррингтон.

Голос Питера был усталым, но собранным, и не нервным — он слишком давно научился не демонстрировать эмоции, когда в руках чужие эмоции целых стран.

— Премьер-министр. Простите за поздний звонок.

— Поздно бывает только на похоронах, Питер. Говорите.

Она присела, не по привычке, а потому что, если не сидеть, возникает желание ходить, а ходьба — это лишнее давление. А давление нужно дозировать.

На том конце провода послышался шорох бумаги. Каррингтон явно держал перед собой доклад, и, судя по паузам, выбирал выражения так, чтобы не превратить информацию в истерику.

— У нас подтверждение по линии… скажем так, неофициальной аналитики. И ещё — подтверждение от двух независимых источников в Цюрихе. Появилась структура… Некий фонд…

Тэтчер не перебила. Она терпеть не могла длинных вступлений, но ещё больше — когда человек сбивается, потому что его подрезали.

— Фонд «Долголетие», — произнесла она вместо него. — Я уже вижу это слово на бумаге.

— Да. И речь не о благотворительности. — Каррингтон вздохнул. — Речь о целеустремленной попытке создать механизм, который по сути станет… картелем. Но не нефть. Золото и алмазы.

Тэтчер откинулась на спинку кресла. Её пальцы скользнули по ребру папки, как по кромке лезвия. Картель золота. Картель алмазов. Это звучало почти как шутка — если не знать, что шутки иногда запускают войны не хуже выстрелов.

— Кто там? — спросила она коротко.

— ЮАР. De Beers. И — внимание — каналы, связанные с Советским Союзом. Не напрямую, разумеется. Через банк с… восточным названием. И ещё через посредников в Швейцарии. — Он сделал паузу, словно проверял, верит ли сам в то, что говорит.

— Премьер-министр, это не просто торговля. Это попытка стабилизировать цену на два ресурса, которые держат половину мировой финансовой системы в напряжении.

Маргарет позволила себе тонкую улыбку — холодную, почти невидимую.

— «Стабилизировать». Чудесное слово. Так говорят, когда хотят управлять.

— Именно. Они называют это «структурой», «балансом», «советом». Но по сути… — Каррингтон чуть понизил голос, хотя вокруг него, вероятно, никого не было. — По сути, они хотят стать дирижёром рынка. И у них, похоже, есть… инструмент. Технологический.

Тэтчер провела карандашом по листу, не рисуя ничего конкретного — просто чтобы пальцам было, за что держаться.

— Вы о вычислительной системе?

— Да. В докладах фигурирует название «АЛЛАДИН». Не могу сказать, откуда оно. Возможно, внутренняя кодировка. Но описания совпадают: способность воздействовать на котировки через… — он поискал слово, которое не звучало бы фантастикой, — … через параметры торговых систем и информационные ожидания.

— То есть они способны толкать рынки в нужном им направлении без прямых сделок?

— Наши специалисты говорят: теоретически — да. Практически — мы видим косвенные признаки. Странные «всплески» там, где не должно быть причин. И ещё. — Каррингтон замялся. — У нас есть косвенная запись разговора одного швейцарского посредника: он сказал фразу «они подняли золото одним касанием». Это может быть метафора… но я сомневаюсь.

Тэтчер подняла бровь. Внутри у неё всё было сухо и ясно: если на финансовом поле появляется игрок, который способен менять погоду, значит, старые зонтики бесполезны.

— Хорошо. Допустим, это правда, — сказала она. — Что это значит для Британии? Не для газет. Для Британии.

Каррингтон не ответил сразу. Ему, вероятно, хотелось ответить честно — а честность иногда звучит слишком громко и почти всегда неприятно.

— Это значит, что цена золота может стать рычагом. Не только против СССР — как мы привыкли думать. Против любого. — Он сделал ударение. — Включая нас. Мы зависим от финансовых потоков, лондонского рынка, статуса фунта. Если кто-то может «стабилизировать» золото и алмазы, он может стабилизировать и нас — в нужном ему положении.

— То есть поставить Британию на место, — ровно сказала Тэтчер.

— Я бы выразился мягче.

— Не нужно мягче, Питер. Мягкость — это то, чем мы платим, когда не хотим платить кровью.

Она помолчала секунду, вслушиваясь в гудение вентиляции. В кабинете было тепло, а мысль — ледяной.

— СССР там зачем? — спросила она. — Они ведь должны были бы наоборот бояться картелей.

— Возможно, они боятся другого, — тихо ответил Каррингтон. — В докладе есть упоминание о прогнозе по нефти. Саудовцы. Рост добычи. Падение цен. Удар по советской экспортной выручке. Если это действительно просчитано заранее… — он снова сделал паузу, — … Советы могут ухватиться за любой механизм стабилизации, как за спасательный круг.

— И если их спасают швейцарцы с южноафриканцами, — произнесла Тэтчер, — то мы получаем новый мир. Где старые линии фронта не работают.

— Да.

Маргарет медленно закрыла папку. Её движение было спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась опасность: когда Тэтчер переставала делать резкие жесты, значит, она уже приняла внутри решение, просто ещё не оформила его словами.

— Питер, — сказала она, — вы понимаете, что это означает ещё одну вещь?

— Какую, премьер-министр?

— Что наши американские друзья наверняка это уже видят. И если видят — то либо попытаются купить этот инструмент… либо сломать его. И в обоих случаях мы окажемся посередине.

Каррингтон тихо выдохнул — как человек, который не любит, когда его заставляют смотреть на очевидное.

— Боюсь, да.