Беглый в Гаване 5

Глава 12

— Тогда мне нужен список, — продолжила Тэтчер. — Все лица, все банки, все компании, все посредники. Цюрих. ЮАР. Любые упоминания фонда. И отдельно — всё, что вы сможете добыть о «АЛЛАДИНЕ». Не аналитика. Не догадки. Нити.

— Это займёт время.

— Нет, Питер, — её голос стал чуть жёстче, как металл, который не гнётся. — Это займёт ночь. И если понадобится — мы разбудим тех, кто умеет быстро.

Каррингтон выдержал паузу. В ней было слышно, как он выбирает между профессиональной дисциплиной и личной осторожностью.

— Хорошо. Я подключу людей из… соответствующих подразделений. И ещё, премьер-министр. — Он произнёс это осторожно, почти как предупреждение самому себе. — Если это правда… то мы имеем дело не просто с финансовой схемой. Это политический инструмент уровня государства.

— Я знаю, — сказала Тэтчер и впервые за весь разговор позволила себе короткий, сухой смешок. — Я всю жизнь работаю именно с такими инструментами. Просто обычно у них есть флаг, парламент и кабинет министров. А здесь… фонд и красивые бейджики.

Она встала, подошла к окну, посмотрела на чёрную улицу. Там ничего не происходило. И именно поэтому происходило всё.

— Питер?

— Да?

— Держите это подальше от прессы. От наших друзей в Европе. И особенно — от тех, кто любит рассказывать об «этической стороне экономики». Они только помешают.

— Понял.

Тэтчер помолчала и добавила, уже тише — но в этой тишине было ещё больше приказа:

— И ещё. Если где-то рядом всплывёт имя… которое может быть связано с Советами, но под нейтральной вывеской… вы понимаете, о чём я.

— Понимаю.

— Тогда действуйте.

Она положила трубку. Несколько секунд стояла неподвижно, слушая, как кабинет снова становится обычным — с вентиляцией, часами, бумагой.

Потом она вернулась к столу, и открыла другую папку — с пометкой, которую никто не видел, кроме неё: Южная Атлантика. И, не меняя выражения лица, провела карандашом короткую линию на полях — как человек, который умеет связывать две карты в одну. Финансы — тоже фронт.

И если где-то в Цюрихе строят «золотой ОПЕК», значит, у Британии появилось ещё одно поле боя, где нельзя стрелять, но так же можно окончательно проиграть.

Южная Атлантика в ту ночь звучала мягко, как огромное хдоровое сердце. Каждая волна была нотой, каждый слой термоклина — аккордом.

«Манта» продолжала висеть на хвосте у HMS Splendid, и её телеметрия шла фоном — спокойная, ровная, почти однообразная. Но внезапно возникло то ощущение, которое генерал называл «мурашки в кости». Не тревога и не опасность, а что-то другое.

Я смотрел на спектр — и вдруг одна точка на линии пассивных ГАС вспыхнула янтарным цветом.

— «Друг»… — тихо сказал я. — Повтор?

«Подтверждаю аномалию. ГАС № 214. Тип сигнала: низкочастотный. Периодический.»

Это было не похоже ни на торговый флот, ни на аргентинцев, ни на британцев. Этот звук был… огромным. Вязким и очень глубоким.

Как будто кто-то там, в тридцати трёх милях «уха» № 214, перевернул страницу стальной книги весом в килотонну.

Генерал подошёл ближе. Его лицо стало жёстким.

— Костя… Я правильно понял, это не «Черчель» и не «Трафальгар»?

— Нет, Филипп Иванович. Splendid — рядом с «Мантой». Это… что-то другое.

ГАС № 215 вспыхнул, ГАС № 302 дал подтверждение, а ГАС № 301 — второе. Три ГАСа — значит, это не ошибка. Это тело. Очень большое тело.

«Друг» моментально перешёл в аналитический режим:

«Начинаю триангуляцию. Глубина цели: примерно 340 метров. Скорость: 15 узлов. Тип шума: низкочастотный, 2,4 Гц. Подпись винта: шесть лопастей.»

Генерал резко повернулся:

— Шесть лопастей?

— Да.

— На глубине 300+ метров?

— Да.

— В Южной Атлантике?

— Да.

Он выдохнул:

— Значит… это американец!

Но «Друг» не торопился:

«Нет. Не американец. Начинаю анализ акустического профиля корпуса.»

На экране появилась медленная, плавная линия, она была как огромная тень, которая двигается с ослепляющей уверенностью.

«Обводы корпуса: округлые. Сигнал возврата: двойной. Форма акустического фронта: 'колокол».

Это не attack-sub.'

— Не атакующая? — уточнил генерал.

«Нет, — ответил „Друг“. — Это не охотник. Это носитель.»

И добавил, как выстрел:

'Тип идентификации:

— SSBN.

— Британская.

— Класс: Resolution.

Предполагаемый борт: HMS Repulse. Только этой субмарины нет в Фаслейне. Она почти месяц назад вышла на боевое дежурство в Норвежское море. Там британский позиционный район'

В комнате повисла тишина. Я реально почувствовал, как у меня похолодели руки. Генерал медленно сел на край стола.

— Костя…

— Я здесь Филипп Иванович…

— Это… ПЛАРБ.

— Да.

— Британия… вывела стратегическую лодку к Фолклендам?

Я посмотрел на экран. А на экране — тёмная, циклопическая тень под водой. Тяжёлая, тихая и пока ничего не подозревающая. Прямая наследница старой холодной войны. Внутри неё — 16 баллистических ракет Polaris A3TK, каждая с тремя боевыми блоками.

— Это же… — начал я.

— Да, — сказал генерал. — Это ядерный кулак. — Он провёл рукой по лицу. — В Южной Атлантике… в зоне локального конфликта… ПЛАРБ.

— Но зачем?

— Чтобы исключить вмешательство СССР…

— … или запугать Аргентину?

— … или обеспечить стратегический зонтик над всей операцией.

— Или всё сразу.

«Друг» тем временем продолжал:

«Расстояние от Splendid: 117 морских миль. Курс: юг- юго-восток. Вероятное задание: скрытое боевое дежурство в зоне патрулирования, перекрывающей аргентинский материк.»

У меня пересохло во рту.

— То есть, товарищ генерал, там сейчас…

— Там — ядерная подлодка.

— В боевом походе.

— Да.

Он встал. Медленно, очень медленно.

— Костя, это значит… что британцы играют не в Фолкленды.

— А во что?

— В демонстрацию силы для всех. Для США. Для СССР. Для НАТО. Для Южной Америки. Для всего мира. — Он посмотрел на экран.

На эту огромную, тёмную тень, и тихо, почти беззвучно сказал:

— Это уже не локальный конфликт. Это — геополитика. И мы видим ее первыми на планете.

«Друг» вплёлся в разговор:

«Манта № 2 готова к сбросу. Рекомендую отправить вторую единицу для внешнего сопровождения ПЛАРБ.»

Генерал резко поднял руку:

— Пусть она идёт. Записывайте всё. Каждый сантиметр маршрута. Но не приближайтесь.

— Может для страховки отправить две «Манты»?

— Нет!

— Почему? — спросил я.

Генерал посмотрел прямо мне в глаза:

— Потому что так близко к ядерному арсеналу Британии……ещё ни один человек из блока Варшавского договора никогда не был.

На экране медленно ползла тень класса Resolution. Мы подавленно молчали. И впервые за всё время войны я понял, что где-то там, в чёрной глубине, сейчас движется не субмарина. А момент истины.

Мы стояли вдвоём перед голографической картой — узкой синей лентой океана между Африкой и Южной Америкой. «Друг» продолжал подсветку контакта: длинная тень ПЛАРБ, медленно ползущая на юго-восток, прочерчивала дугу к районам, где даже китобои заходили с осторожностью.

Генерал Измайлов молча смотрел на карту, чуть наклонившись вперёд. Его профиль стал похож на резную маску: каменное, собранное лицо человека, который увидел слишком много.

— Так… — сказал он наконец тихо. — Это что за цирк?

Я чуть подвинул голограмму, вывел траекторию подводной лодки крупнее. Красная линия ныряла под Южную Георгию и уходила дальше, к Южным Сандвичевым островам — цепочке белых крошек на краю мира.

— «Друг», подтверди её курс.

«Подтверждаю. Скорость — 15 узлов. Глубина — переменная. Ориентация корпуса соответствует модели „Resolution“. Курс нестандартный. Не совпадает с маршрутами ударных ПЛ.»

Генерал поднял голову:

— Почему она прёт туда, где даже британцам делать нечего? На Фолкленды она не идёт. На Аргентину — тоже. Значит… что?

Я пожал плечами:

— Либо тестовый манёвр, либо…

Но генерал резко отрезал:

— Это не манёвр. Это позиционный вход. Вопрос только — куда.

«Помощник» вывел карту глубин. На сотни километров вокруг — хаос жёстких температурных скачков, каньонов, ледяных массивов.

— Костя, — сказал генерал, глядя на карту, — а что там у британцев вообще есть?

— Там… — я провёл пальцами по голограмме, выделяя крошечную отметку, — болтается один-единственный корабль. Патрульный ледокольный «Endurance». Тот, что не давно вышел из Порт-Стенли на Южную Георгию.

Генерал обернулся так резко, будто я сказал нечто невозможное.

— Ледокол? Один? В жопе мира? Зачем им там ледокол? Они хотят им расколоть Антарктиду напополам?

«Друг» мягко вмешался:

«Есть вероятность, что корабль используется как прикрытие. Его радиомолчание совпадает с появлением ПЛАРБ. Возможно, он выполняет функцию маскировочного маркера.»

Генерал усмехнулся — тяжёлой, опасной усмешкой:

— Вот оно. Старый британский приём. Если хочешь спрятать короля — ставишь перед ним пешку.

Я нахмурился:

— Позиционный район? В тех краях?

«Помощник» вывел новый прогноз на карте:

«Зона Южных Сандвичевых островов — район резких термоклинов, глубинных разломов и устойчивых восходящих течений. Сложная акустическая среда. Идеальна для скрытого патрулирования стратегических лодок.»

Генерал присвистнул.

— Так-так. Значит, британцы собираются прятать свою ПЛАРБ там, где её никто в здравом уме искать бы не стал. Даже американцы предпочитают держать своих «посейдонов» ближе к северу.

Я кивнул. Логика была железной.

— Филипп Иванович… зачем? Фолкленды ведь — там. — Я ткнул пальцем в западную часть карты.

Генерал медленно повернулся ко мне:

— Костя… если у британцев в районе войны будет стратегическая лодка, это значит одно: они не просто защищают острова — они демонстрируют готовность к ядерной эскалации.

У меня пересохло в горле.

— Вы думаете, они…?

— Думаю, что Тэтчер не глупа. Если Аргентина получит помощь от кого-то вроде СССР… — он замолчал. — Британия хочет, чтобы Кремль видел: «Resolution» уже на месте.

«Друг» тихо добавил:

«Вероятность того, что район у Южных Сандвичевых островов является временной „ядерной точкой удержания“, — 71 %.»

Генерал тихо сказал:

— А вот это, Костя… уже не про Фолкленды. Это про игру «кто моргнёт первым».

Я смотрел на подлодку — медленную, огромную тень, которая шла туда, где ветры гоняли лёд, а океан грохотал как пустой барабан.

— Кто ещё знает, что британцы там? — спросил я.

«Друг» ответил мгновенно:

«Аргентинцы — нет. Американцы — да. Советская разведка… возможно, наблюдает шумовой след в южных широтах, но не идентифицировала как ПЛАРБ.»

Генерал тихо выдохнул:

— Значит, мы — первые, кто понял, куда она идёт. И первые, кто знает, что Тэтчер решила сыграть на ядерной доске в локальной войне.

Он повернулся ко мне:

— Костя… Это меняет всё.

Я молча кивнул. В груди стало холодно.

«Друг» в этот момент выдал ещё одно сообщение:

«Предварительный прогноз: район у Южных Сандвичевых островов позволяет ПЛАРБ остаться вне всех траекторий аргентинских ВВС и ПЛО. За ледоколом „Endurance“ она получит идеальный акустический фон — шум льдов и волн.»

Я вслух повторил:

— Они используют шум льда как маскировочную маску.

— Да. И ещё… если что-то пойдёт не так, они смогут ударить в обе стороны — по югу Аргентины и по морю. Это идеальная позиция.

Он медленно отвернулся от карты:

— Костя… Вот теперь игра стала совсем другой.

И я впервые за всё время почувствовал, что от холодной линии на карте веет не Атлантикой.

А чем-то гораздо, гораздо более страшным.

Южная Атлантика, куда так целенаправленно шла ПЛАРБ, была такой тёмной, что казалось — вода не отражает свет, а поглощает саму возможность видеть. Ночь под ледяными шквалами у Южных Сандвичевых островов могла свести с ума любого акустика: тянущиеся через сотни миль подводные завывания, хлопки трещащего льда, ритмичные удары окаменевших волн — океан был огромной чернильницей, в которой тонули любые акустические следы.

Но не все. «Друг» поймал шум «Resolution» благодаря рубежу ГАС, который мы развернули по инициативе генерала, и передал координаты атмосфернику, который уже висел высоко над облаками.

— «Манта № 2» к сбросу готова, — сообщил «Друг» ровным голосом.

Генерал стоял, задумчиво трогая переносицу.

— Костя, — сказал он тихо. — Только мягко. Эта лодка — не просто цель. Это… чёртово сердце британского ядерного щита. Ошибиться тут нельзя.

Я кивнул и дал команду.

Атмосферник вышел на расчётную точку. В грузовом отсеке открылся миниатюрный люк, словно моргнул глаз.

«Манта» лежала внутри, свернув крылья — в форме сигары, блестящая, матовая, температура корпуса подогнана под +1°C, чтобы не выделяться на фоне океана.

— Сброс, — сказал я.

Мягкий толчок — и дрон ушёл вниз, превращаясь в невидимое пятно, которое растворялось в слое мокрого тумана, а затем — в ледяном чёрном океане. Через секунду в интерфейсе загорелся сигнал.

«Погружение прошло штатно. Температура: –1,7°C. Соляность: высокая. Шумовой фон: критически сильный.»

Я усмехнулся.

— Классика южных широт.

Генерал хмыкнул:

— Здесь черт ногу сломит. Или торпеду. Но «Манта» — не чёрт. У неё мозги получше.

«Resolution» шла на глубине около 180 метров, курс 132°, скорость — 15 узлов, акустическая маскировка работала идеально. Но не идеально для нас.

«Друг» уже разложил спектр шума британской лодки по слоям:

— низкочастотный ритм насосов охлаждения,

— шум магистрального циркуляционного насоса,

— едва уловимый звук из-за микровибраций обшивки.

— «Помощник», — сказал я. — Подготовь «Манту» к тихому режиму.

«Тихий режим активирован. Скорость — 1,8 узла. Шум собственной установки — ниже порога обнаружения.»

Генерал присел рядом, глядя на картинку.

— Она должна лечь в тень за кормой британца. Тогда нас не услышат.

И «Манта» легла. Как хищная рыба, прячущаяся в следе кита.

Океан впереди будто разошёлся — из тумана глубин появился контур, который ни один человек без приборов бы не увидел. Колосс. Стальной, длинный, тёмный. Гладкий, как акулья кожа. HMS класса Resolution. Интересно какая именно? То что вслух прозвучало одно из названий, так это только предположение…

— Контакт подтверждён, — тихо сказал я.

А моя ладонь непроизвольно вспотела. Генерал наклонился ближе:

— Дистанция?

«14,2 метра. Уменьшается.»

— Подводи.

«Манта» начала анатомическую съёмку британского гиганта — так, как это могли делать только глубоководные роботы американского флота в программах «Ivy Bells» и «Sand Dollar».

Мы повторяли то, что в реальной истории проводилось против советских подлодок подо льдами Охотского моря.

Собирались такие параметры:

• Профиль обводов корпуса — для точной акустической модели.

• Работа реактора — анализ температурных полей.

• Скорость вращения гребного вала — по модуляции шума.

• Паттерн охлаждения — по температурному следу.

• Электромагнитный фон — подписи систем связи.

• Акустические «отпечатки» насосов и гидравлики — уникальны для каждой лодки.

«Манта» работала бесшумно, датчики касались воды как пыль, струйки которых не замечают даже рыбы.

На экране вспыхивали спектрограммы.

— Вот это… — сказал генерал, прислушиваясь. — Главный циркуляционный насос. Он дребезжит.

Я увеличил. Действительно — редкий признак. Его могли использовать для дальнейшей идентификации этой «Resolution».

«Манта» ползла ниже и назад. И тут — впервые подала сигнал.

«ОБНАРУЖЕНА ЛОКАЛЬНАЯ ДЕФОРМАЦИЯ ПЛАСТИН ОБШИВКИ В ЗОНЕ ШУМА-СМЕЩЕНИЯ.»

Генерал поднял бровь:

— Это что?

Я увеличил. На карте термополя появилось пятно, где металл был теплее на 0,4°C, словно лодка недавно получила несильное касание корпуса — возможно, айсбергом или крупной льдиной.

— Они задевали лёд, — сказал я. — Интересно где?

Генерал задумчиво произнёс:

— Значит, заходили в ледовый район. Ещё одно подтверждение их позиционного района. Там они и будут прятаться.

— Не факт… Возможно на севере, откуда она скорее всего пришла.

«Resolution» шла ровно. Её звук был величавым — как низкая вибрация органа. «Манта» приблизилась на 9 метров. Это была уже опасная дистанция. Ещё шаг — и британский гидролокатор мог бы уловить аномалию. Но она аккуратно шла в акустической тени — зона, где движущийся объект всегда прикрывает другой. Так американцы когда-то сопровождали советские «дельфины», так наши «Щуки» преследовали их «Лос-Анджелесы». Теперь «Манта» сопровождала «Resolution».

«Друг» отчитался:

«Собрано 14 из 14 сигнатур. Профиль корпуса построен. Параметры работы реактора зафиксированы. Подпись гребного винта получена.»

Генерал тихо сказал:

— Вот теперь мы знаем о них даже больше, чем сами британцы.

Мы с ним довольные переглянулись.

«Манта» начала отваливание в сторону, уходя в тень ледяных образований, где белый шум льда скрывал любые следы. И в последний момент «Друг» выдал:

«Resolution» увеличивает скорость. Переход на 17 узлов. Курс сохраняется — в район предполагаемого позиционного патрулирования.'

Генерал выдохнул:

— Всё, Костя. Теперь промахнуться невозможно. Мы их держим.

Я закрыл интерфейс.

А океан снова стал чёрной пастью, в которой исчез и наш дрон, и гигантская лодка с ядерными ракетами. Но их путь теперь был начертан.

Южно-Атлантическая ночь была густой, как нефть. Внизу — ледовые поля, облака, шквалы, расколотые глыбы воды. Сверху — два «мертвых» американских спутника связи, которые «Помощник» реанимировал, подняв их на минимальную тягу из спящего режима,

и сеть зондов, висящих над районом Южных Сандвичевых островов, как невидимая паутина.

В помещении нашего центра радиоперехвата не по-кубински прохладно, но не смотря на освежающую температуру, в воздухе чувствовалось то напряжение, которое бывает только перед большим открытием.

На голографической карте ожил прямоугольник океана — почти тысяча километров по диагонали.

Внутри него уже находились: девять атмосферных зондов, подвешенных на высоте 20–28 км; два восстановленных спутника «мертвецов» — их орбиты «Помощник» подправил на миллиметровых импульсах; три низкоорбитальных мини-зонда, которые работали как «подслеповатые ИК-кружевницы»; и один наземный датчик на льдине, выпавший из «Манты». Всё это образовывало сферический купол, накрывающий южную дугу островов. На карте дрожал маленький, но отчётливый треугольник — британский корабль: HMS Endurance. Нет, по очертаниям не он.

Легенда флота называла его просто: «ледокольное судно класса Antarctic Patrol», сменщик старой «Endurance», работавший на южных рубежах короны. «Помощник» уже собрал:

— Тоннаж

— Ход

— Паттерн манёвров

— Тепловое излучение

— Активность радаров

— Сигнал УКВ-передач

— Периодические всплески трафика ВЧ-связи.

Генерал смотрел на карту, будто видел там не корабль, а череп хищника.

— Они ищут место… — медленно сказал он. — Либо для ПЛАРБ, либо для аварийного укрытия. А может, просто им нужен лёд для маскировки. Но факт: этот ледокол там совсем не случайно.

«Друг» подключился:

— Периодичность передачи: одна каждые 47 минут.

— Передача — короткая, всплеск.

— Задержка — ровно 7,3 секунды.

— Используется ЕЩЁ ОДИН канал, маскирующийся под грозовые помехи.

— Запасной канал ПЛАРБ, — сказал генерал. — Вот почему они не боятся молчать на основных частотах.

Генерал подошёл к столу, и опёрся на него ладонями. Тёмные глаза сузились.

— Костя… — сказал он тихим голосом, от которого у меня всегда панически разбегались мурашки. — Мы обнаружили «Resolution» случайно. Да-да, красиво, грамотно, но случайно.

— Да, согласен. — Я кивнул.

— Тогда вопрос:

Как британцы связываются со своими ПЛАРБами?

Воздух в комнате моментально загустел, будто стены сдвинулись ближе друг к другу.

— Ну… — начал я, — у них есть станции сверхнизких частот…

— Которые мы не можем перехватить здесь, на Кубе, — перебил он. —

Ты это сам мне недавно говорил.

— Да.

Генерал постучал пальцем по карте:

— А ПЛАРБ без связи — это просто огромная железная сигара с реактором и ракетами. А ведь ему нужно знать ТОЧНО:

1. время получения кодов,

2. код подтверждения,

3. код отмены,

4. код возвращения,

5. код изменения курса,

6. код обновления позиции.

— Согласен, — произнес я.

Генерал смотрел на карту, на ледокол, на сигналы.

— Значит, связь есть. Причём здесь. В этом районе. А мы о ней ничего не знаем.

«Помощник» тихо вывел сообщение:

'Высокочастотная связь невозможна в данных условиях. Среднечастотная — риск перехвата.

Единственная логичная модель — использование очень длинных волн, передаваемых подледными ретрансляторами или кораблём-ретранслятором.'

Я повернулся:

— То есть… ледокол?

Генерал кивнул:

— Да.

Ледокол — это корабль-связист для ПЛАРБа. Готовит позиционный район. Передаёт команды.

Заменяет наземную станцию СВЧ. И координирует патруль по орбитальным «окнам».

И тогда у меня щёлкнуло в голове.

— Если взять его под контроль… то мы получим канал связи ПЛАРБ!

Измайлов улыбнулся:

— С добрым утром, Костя. Вот ты и догнал восьмой этаж Лубянки.

Спутники вывели усовершенствованный режим наблюдения: детальный ИК-след двигателя; частотные всплески генераторов; длинноволновые резонансы корпуса; даже отражение сигналов от волн льда…

Зонды на высоте 25 км собирали шумовые пики ветра, колебания воды, даже вибрации от поворота винта.

Зонд на льдине фиксировал: передачи на ультранизкой частоте — от 17 Гц до 30 Гц.

Это была чистая математика ядерных сил. РВСН СССР использовали 18,1 Гц. Флот США — 21–30 Гц. Британцы — 20,5 Гц.

На графике появилось очень близкое число: 20,7 Гц.

— Вот он, — сказал генерал. — Их канал связи с ПЛАРБ. Работает с ледоколом.

Я почувствовал, как у меня по спине прошёл холод.

— «Resolution» получает от него команды… в реальном времени.

Генерал выдохнул:

— ПЛАРБ, Костя… ПЛАРБ. Они не просто так крутятся у Сандвичевых островов. Они разворачивают там ядерную страховку. Если Аргентина ударит по британским кораблям — Лондон уже будет иметь руку на кнопке.

«Помощник» вывел карту распространения сигнала. Тонкая, почти невидимая линия шла от ледокола прямо в глубину океана — к тому месту, где сейчас шла «Resolution». Мы поймали все.

Генерал тихо сказал:

— Значит так… Мы берём этот район под полное наблюдение. Пусть каждое движение их корабля,

каждый поворот его винта, каждая команда… пусть всё это пока идёт в НАШ архив.

Я кивнул.

— «Помощник», — сказал я. — Поднимаем второй эшелон наблюдения. Нам нужна точность до микронов.

Ответ был спокойным:

«Второй эшелон активирован. Район взят под плотный контроль. Ледокол находится под постоянной визуальной, инфракрасной и электромагнитной фиксацией. Связь с ПЛАРБ — тоже.»

Измайлов выдохнул.

— Теперь у нас есть то, что никто в мире не имеет. Мы видим сердце их ядерного флота.

И они даже не знают, что свет включён. — Генерал ещё раз взглянул на треугольник ледокола. — Костя… Теперь главное — не спугнуть зверя. ПЛАРБ — не «Сплендид» и не «Спартан». Это святыня Британии. К ней надо подходить как к тигру. Сзади, в тени, и только когда точно знаешь, как он дышит.

Я усмехнулся:

— А дышит он — на 20,7 Гц.

Генерал загорелся глазами:

— Значит будем слушать, Костя. До тех пор, пока не услышим самое главное.