Беглый в Гаване 5

Глава 9

Осень 1982 года.

Швейцария.

За окнами шале, где расположился исследовательский центр Фонда «Долголетие», шел мокрый снег. Внизу по склону тянулся туман, а над ним — тихое сияние спутникового узла.

В комнате царила полутьма. Только свет от монитора «АЛЛАДИНа» отражался на лице Ларри Финка — бледном, сосредоточенном, почти одержимом.

На экране текли графики: золото, нефть, бриллианты. Цифры дышали, как живые клетки.

Он диктовал тихо, будто разговаривал с живым существом:

— Период анализа: 1977–1982. Переменные: импорт нефти в США, индекс долларовой ликвидности, стоимость унции золота и средний экспортный прайс алмаза в каратах.

«Принято», — ответил «Друг». — «Источник данных: открытые сводки ФРБ, IEA, De Beers и архивы London Metal Exchange. Приведение к единому номиналу завершено.»

Финк встал, подошёл ближе.

На экране монитора появились потоки — линии торговли, маршруты танкеров, нити капитала.

От Ближнего Востока лучи тускнели. Ярче светились Венесуэла, Мексика, Канада, Нигерия, Норвегия.

«АЛЛАДИН» комментировал ровно:

'Зависимость США от импорта нефти снижена с 46,5 % в 1977 г. до 28 % к концу 1982 г.

Восстановлены каналы поставок из западного полушария.

Средняя стоимость барреля Brent — 29,4 доллара. Прогноз снижения до 25 долларов к 1983 году, с последующей стабилизацией на уровне 27,5 в 1984.'

Финк провёл пальцем по графику.

— Это невозможно… модели ФРС дают рост.

«Они не учитывают психологию потребления. В США начинается сдвиг — население экономит, корпоративный спрос снижается. Рецессия переворачивает спрос в структуру страха. Страх дешевле нефти.»

Он усмехнулся:

— И кто сказал тебе, что ты понимаешь страх?

«Я чувствую колебания ликвидности. Она пахнет одинаково.»

Пауза.

Финк переключил блок данных.

— А золото?

На экране вспыхнула новая волна цифр.

'Средняя цена унции — 423 доллара.

Прогноз 1983 — снижение до 370 из-за укрепления доллара.

1984 — рост до 440 на фоне роста военных расходов и геополитической нестабильности.

Главный драйвер — спрос на физический металл в Индии и Юго-Восточной Азии.'

Финк молчал.

«Алладин» продолжил:

'Бриллианты: 1982 — застой.

Прогноз роста на 15–18 % в 1983–1984 гг.

Причина — перенос капитала из валютных активов в материальные, замена золота ювелирным камнем как символом устойчивости.

Дополнительный фактор — вход на рынок сети «Alp Jewels Ltd.» с новым источником поставок.'

Финк резко обернулся.

— «Источник поставок»? Ты о чём?

«Данные засекречены.»

Он почувствовал холод по спине.

— То есть фонд уже… производит камни?

«Да. Кристаллы класса D»

Финк медленно выдохнул.

— Значит, мы не просто считаем рынок. Мы его создаём.

«Рынок всегда создаёт себя сам. Мы лишь ускорили процесс.»

Он повернулся к окну. Внизу в темноте отражались огни лабораторий.

— Дай суммарный прогноз, — тихо сказал он. — Нефть, золото, бриллианты.

'1983 год: нефть — долгосрочное снижение, золото — коррекция вниз, бриллианты — рост.

1984 год: нефть — стабилизация, золото — рост на 10 %, бриллианты — рост на 25 %.

Общий вывод: смещение символа богатства.'

Финк долго молчал, глядя на графики, где линии постепенно выстраивались в спираль, словно схема генетического кода.

— Эра кристалла… — произнес он. — Ты понимаешь, что это значит?

«Я это не говорил. Вы сами это придумали.»

Он выключил терминал и сел в кресло. За окном снежный туман вспыхивал редкими огнями.

Финк чувствовал, как под кожей мира меняется структура — нефть превращается в пыль, золото в символ, а алмаз в новую валюту.

В дверь постучали.

Появился Мюллер.

— Ну как твои предсказания, Ларри?

— Как всегда, — ответил Финк, не оборачиваясь. — Никто не поверит. Пока не станет слишком поздно.

«Друг»:

«Прогноз принят как контрольный сценарий. Вероятность реализации — 0.87. Переходная фаза: 1983–1984 годы. Контроль сохранён.»

Ночь на Кубе была странной — вроде бы как все обычные ночи в Гаване, жаркой и липкой, но воздух казался тяжёлым, будто кто-то повесил над центром радиоразведки ещё один невидимый потолок, который давил и давил… Вентилятор под потолком гнал горячий воздух по кругу, старые лампы в потолке жужжали в такт, а на стене с картой Атлантики шевелились бледные отблески от экрана терминала.

Я сидел за своим столом, нейроинтерфейс уже привычно давил на виски тонким холодком. На центральной голограмме была развернута панель «Атлантики-1»: десятки линий, метки спутников, мигавшие квадраты каналов НАТО, MI6, ЦРУ, аргентинцев, британцев и ещё чёрт знает кого. Под ними бегущей строкой шли пометки «Друга» — короткие, но очень точные.

Измайлов стоял у окна, в тени жалюзи, и курил сигариллу, хотя у нас тут и так было нечем дышать. Он не смотрел на город — только на ту часть неба, где сейчас, на высоте тридцати шести тысяч километров, шевелились большие игры взрослых дядь.

— Что у нас по «первому числу»? — спросил он, не оборачиваясь.

— Уже идёт, Филипп Иванович, — ответил я. — «Помощник» вытащил из американских каналов утреннюю сводку ЦРУ.

Я мысленно дал команду, и на экране всплыло окно с пометкой: «CIA SITREP — SOUTH ATLANTIC — 1 APR». Внутри — сухой текст, но «Помощник» уже разложил его на смысловые блоки и подсветил самое вкусное.

— Читай вслух, — сказал генерал, поворачиваясь ко мне. — Иногда полезно, чтобы слова прошли через язык, а не только через нейроинтерфейс.

Я хмыкнул и начал:

— «По данным на тридцатое марта одна или две британские атомные подводные лодки отправлены в район Южной Атлантики…» — я поднял глаза. — Наши любимые «Spartan» и компания.

— Ну да, — кивнул Измайлов. — Это они аккуратно признаются, что играют вслепую, но крапленой колодой. Дальше.

— «Аргентина, очевидно, планирует завтра вторжение на спорные острова, если её растущее давление по дипломатической линии не даст результата. Великобритания знает о возможном вторжении и могла бы отправить дополнительные силы на Фолкленды — там есть ВПП для приёма крупных транспортных самолётов, но требуется дозаправка.»

Я замолчал. В тексте не было ни одного лишнего слова, но между строк читалось: «мы всё понимаем, но делаем вид, что нас удивят».

Генерал усмехнулся:

— Вот, Костя, классический американский стиль. Они честно фиксируют, что оба играют в цыплят на шоссе: аргентинцы уже нажали на газ, британцы пока делают вид, что стоят на обочине. А сами, естественно, готовят фото для альбома.

На экране вспыхнул новый блок. «Друг» подал сигнал:

«Вторичный документ. Инфотелеграмма ЦРУ от первого апреля. Приоритет: высокий. Тематика: советские подводные лодки.»

— Это интересно, — сказал генерал. — Открывай.

Текст был коротким, но зубастым:

— «Аргентинские ВМС по состоянию на 1 апреля сообщают о наличии в Южной Атлантике двух советских подводных лодок в районе между Мальвинскими островами и Южной Георгией…» — я прочитал и вскинул брови. — Мы туда никого не посылали, это точно?

Генерал фыркнул:

— Если бы туда пошли две наши лодки, я бы здесь не стоял, а сидел бы в Москве и пил коньяк с министром обороны. Это не наши. Это их страхи. Или их прикрытие. Или и то, и другое сразу.

В этом месте нашего диалога «Друг» влез сам, что было крайне редко:

— «Вероятность присутствия реальных советских ВМФ в указанном квадрате: менее восьми процентов. Вероятность ошибочной классификации шумов на фоне советских траулеров: более шестидесяти процентов. Вероятность преднамеренного упоминания для политического давления на США: двадцать два процента.»

Я вздохнул:

— То есть, говорят американцам: «Смотрите, русские уже там, помогайте нам, мы же против коммунизма».

— Конечно, — кивнул Измайлов. — Старый приём. Сначала ты сам себе придумываешь русского под кроватью, потом зовёшь американцев с фонариком. Главное — громко кричать слово «советские», чтобы в Вашингтоне не могли сделать вид, что не услышали.

На карте Атлантики «Помощник» выделил ещё один сектор — вокруг Фолклендов: плотное облако точек, помеченных как «Soviet fishing vessels». Советские «рыбаки», которые ловили всё, что передавало в эфир больше, чем рыба.

— А теперь самое вкусное, — сказал я генералу.

— Что там?

«Друг» уже подготовил этот новый блок:

«Запись телефонного разговора: Р. Рейган — Л. Гальтьери. Время: 1 апреля, 20:00 по Вашингтону. Длительность: сорок минут. Канал: спутниковый, зашифрованный, перехват — через третий орбитальный „глаз“ США. Реконструкция речи: 96 %.»

Я слегка поёжился. Слушать такие вещи было как стоять в темноте на лестничной площадке, пока две семьи выясняют отношения через тонкую стену.

— Выводи, — тихо сказал Измайлов.

Голос Рейгана был знакомым — не по кино, по архивам «Свободных Миров»: мягкий, немного хрипловатый, с тем американским обаянием, которым обычно заворачивают таблетки, чтобы их было легче глотать.

— «Сеньор президент, — говорил он ровно, — вторжение нанесёт серьёзный ущерб отношениям между нашими странами. Я предлагаю вам посредничество. Мы можем направить в Буэнос-Айрес моего вице-президента, Джорджа Буша, уже в ближайшие дни…»

Голос Гальтьери был другой. Тот самый, что мы уже слышали в его кабинете: немного шатающийся, с металлической ноткой пьяной уверенности.

— «Аргентина ждала сто сорок девять лет… — почти выкрикнул он. — И больше ждать не намерена. Мы свободны использовать силу тогда, когда сочтём момент подходящим.»

«Друг» пометил:

«Анализ спектра: высокая степень алкогольного воздействия. Уровень агрессии — повышенный. Логические конструкции — упрощены.»

Рейган выдержал паузу; даже через реконструкцию её было слышно.

— «Сеньор президент, мы не можем поддержать шаг, который приведёт к войне с Лондоном. Великобритания — наш союзник. Ваша страна важна для нас… и как партнёр против коммунизма, и как партнер в регионе. Не заставляйте нас выбирать.»

Гальтьери хмыкнул, стул под ним скрипнул:

— «Вы уже выбрали. Вы всегда выбираете Лондон. А мы выбираем Мальвинские острова. События уже опередили ваше предложение.»

Он чётко, почти трезво произнёс:

— «Аргентина использует все свои ресурсы для восстановления суверенитета. И мы сами решим, когда наступит момент.»

Я выключил звук на секунду, посмотрел на генерала:

— Он ему по сути сказал «идите к чёрту», да?

— Вежливо и с акцентом, — кивнул Измайлов. — И обратил внимание: Рейган не угрожал ничем конкретным. Только «ущербом отношениям». Никаких санкций, никаких прямых предупреждений. Значит, до конца дверь к себе так и не захлопнул.

Я снова включил запись перехвата. Рейган, уже без улыбки в голосе, повторял:

— «Сеньор президент, история строго судит тех, кто начинает войну, когда могла быть достигнута договорённость…»

Гальтьери перебил его, и дальше пошло пустое словоблудие о чести, флаге и героическом народе.

Я остановил запись по знаку генерала.

— Хватит, — сказал генерал. — Всё главное он уже сказал. Он войну не остановит. Он её только отметит в протоколе. Всю запись прослушают парни в забое и составят отчет, который уйдет в Москву. Очки надо набирать…

«Друг» вывел сбоку ещё одну пометку:

«Параллельный канал. Сообщение командования ВМС Аргентины адмиралу Томасу Хейворду (ВМС США). Формулировка: аргентинская акция проводится для „противодействия очевидной советской угрозе в регионе, учитывая примерно шестьдесят советских траулеров в районе Мальвинских островов“. Реакция американской стороны: зафиксированы элементы саркастической интонации.»

Я хмыкнул:

— То есть говорят: «Мы не против британцев, мы против русских траулеров». А американцы им в ответ — «ага, конечно».

— Да, — сказал Измайлов. — Это уже не дипломатия, это цирковой номер для своих. Но главное, Костя, что американцы всё видят и всё записывают. Они не встанут между Лондоном и Буэнос-Айресом — им интереснее смотреть, как те врежутся друг в друга.

На карте «Помощник» подсветил ещё один слой: тонкая линия от аргентинского побережья к Фолклендам.

«Полевой отчёт, — сообщил он. — Утро первого апреля. Пятьсот аргентинских морских пехотинцев находятся в пути к архипелагу. Состав: десантные подразделения, усиленные бронетехникой. Координаты конвоя подтверждены по трём источникам: радиоперехват, визуальная фиксация зондом, анализ портовой активности в Рио-Гранде.»

Я попросил:

— Покажи.

Картинка в голове сменилась. На секунду я как будто перенёсся под низкое серое небо Южной Атлантики. Через объектив «Птички», спрятавшейся в тумане над водой, были видны тёмные силуэты кораблей. На палубе одного из них — цепочка фигур в пончо и куртках, блеск касок, белые полоски сигарет.

— Они уже идут, — тихо сказал я.

— Да, — кивнул генерал. — И никто их не остановит, кроме британцев. И то — позже.

Мы вернулись к общей карте. «Помощник» выдал сводку:

«Режим 'Атлантика-1». Сводный анализ на первое апреля:

— Британские атомные подлодки выдвигаются к югу.

— Аргентина завершает подготовку вторжения.

— ЦРУ официально фиксирует готовность обеих сторон.

— США предлагают посредничество, но не вводят сдерживающих факторов.

— Аргентинские ВМС прикрывают операцию ссылкой на «советскую угрозу».

— В регионе активизировались советские рыболовные траулеры, выполняющие не только промысловые задачи.

— По оценке «Помощника», вероятность вторжения в ближайшие двадцать четыре часа: девяносто два процента.'

Я откинулся на спинку стула. Вроде ничего нового — всё это мы и так знали по отдельным кускам. Но, собранное вместе, это выглядело уже не просто как «напряжённая ситуация», а как шахматная партия, где одна сторона уже взялась за фигуру, а вторая демонстративно убрала часы со стола.

— Костя, — сказал генерал, протягивая руку к карте, — запомни этот день. В учебниках напишут, что война началась второго числа: когда десант высадился, когда прозвучали первые выстрелы, когда флаг сменился на мачте в Порт-Стэнли. Но на самом деле она началась сегодня.

— С того момента, как ЦРУ написало свою сводку? — уточнил я.

— С того момента, — спокойно ответил он, — как американцы поняли, что смогут стоять в стороне и смотреть, не пачкая рук. А британцы — что смогут получить маленькую победоносную войну. А один пьяный генерал решил, что сейчас его время для великой истории. Всё остальное — техника.

«Друг» добавил тихо, почти шёпотом:

— «Рекомендация: усилить мониторинг всех каналов связи между Лондоном, Вашингтоном и Буэнос-Айресом. Особый приоритет — сообщения, содержащие слова „retaliation“, „task force“, „air superiority“, „submarine deployment“.»

Я кивнул:

— Принято. «Помощник», ставь метку: «Атлантика-1, день ноль».

«Метка создана. Архив защищён.»

За окном по-прежнему трещали цикады, тёплый ночной ветер шевелил листья пальм, где-то лаяла собака. Куба жила своей жизнью: кто-то пил ром, кто-то ругался на соседей, кто-то любил, кто-то спал. А далеко на юге пятьсот морпехов шли в холодную воду, американский президент клал трубку после сорока минут бесполезных уговоров, британские адмиралы считали мили для своих подлодок, а в лентах ЦРУ появлялись новые строки, которые через годы назовут «предупреждениями».

Я посмотрел на карту ещё раз и поймал себя на простой мысль: война — это не выстрел. Это момент, когда все знают, что выстрел прозвучит, и никто из тех, кто мог бы его остановить, уже не хочет этого делать.

Совещание заканчивалось ближе к двум ночи. Мы с генералом спустились по другой лестнице — узкой, служебной. Щеглов ждал внизу, зевая, но виду не подал.

Я не пошёл сразу в машину. Попросил пять минут и поднялся ещё на один пролёт — на крышу. Там была небольшая площадка с бетонным бортиком и одиноким стулом для кого-то из охраны. Ветер с залива был тёплым и влажным, но по сравнению с кабинетом казался почти прохладным.

Гавана внизу шумела приглушённо. Где-то лаяла собака, где-то играло радио —, кажется, «Силио Родригес» или кто-то из его коллег. С порта тянуло мазутом и солью. Далеко в темноте мигали огни грузовых судов.

«Экономический эффект от предложенного плана значителен, — деловито начал „Друг“, как будто не замечая ночи. — Если мы заменим хотя бы десять процентов маршрутов Камило на наши поставки, Фонд получит устойчивый поток средств, а Куба — лекарственные линии, которые не зависят от капризов соцлагеря. Вероятность…»

— Замолчи, — попросил я. — На минуту.

Он послушно смолк. Я опёрся ладонями о шершавый бетон, посмотрел туда, где за темным горизонтом начинались Анды, джунгли и «белые реки», по которым шли мешки Камило.

Сегодня мы решили строить мир, где по бывшим наркотрафиковым маршрутам пойдут лекарства и «искусственная кровь». Красиво звучит. Почти как плакат. Фидель найдёт хорошие слова. «Друг» — красивые слайды. Генерал — правильные схемы. А я — формулы дозировок и протоколы введения перфторана.

«Ты воспринимаешь это как предательство? — осторожно спросил „Друг“, вернувшись на полтона тише. — Себя, идеи, чего?»

— Я воспринимаю это как операцию на органе, который уже отравлен, — сказал я. — Мы не вырезаем всё. Мы используем часть сосудов, через которые шла отрава. Меняем жидкость, но не ткань. И да, — я усмехнулся в пустоту, — это лучше, чем оставить всё как было. Но каждый раз, когда я буду видеть ящик с нашим перфтораном в трюме корабля, который ещё вчера вёз кокаин, я буду спрашивать себя: сколько грязи осталось на стенках.

Ветер с моря донёс запах перегретого металла и водорослей.

«В медицине это называется „использовать заражённую вену“, — заметил „Друг“. — Иногда у пациента просто нет других.»

— Да, — согласился я. — Вопрос только, кем мы в этой истории будем числиться. Хирургами… или очередными «кротами», которые копают ходы под чужими домами. В чьих-то чужих отчётах нас уже так и записали, можешь не сомневаться.

«Хочешь, я найду эти отчёты? — сухо предложил он.»

— Не сейчас, — сказал я. — Сейчас мне надо хотя бы пять минут побыть человеком, а не приложением к твоим расчётам.

Внизу прозвучал гудок какого-то старого грузового судна — одинокий, протяжный. Где-то в горах Колумбии Камило, возможно, в этот же момент смотрел на свои карты и пытался понять, кто и как перехватывает его белую реку. А мы здесь, над тёплым ночным городом, решили, что построим свой путь — с белыми халатами, голубой кровью и, возможно, когда-нибудь — вакциной от рака.

Красивый рай на остатках чужого ада. И на наших руках — всё та же кожа, в которую всё это впитывается, хочешь того или нет.

Министерство внешней торговли днём выглядело, как и положено — скучно. Светлые стены, портреты, запах пота и бумаги. Ночью оно напоминало пустой улей. Флуоресцентные лампы в коридорах гудели, как уставшие пчёлы, в конце одного коридора светился один-единственный кабинет.

Оскар де ла Фуэнте вернулся из своей «почётной ссылки» заметно похудевшим, но с блестящей идеей, которую ему аккуратно подсунули под самый нос. Он был с тем же блеском в глазах. На нём был аккуратный костюм, галстук с мелкими полосками и неизменная папка под мышкой. В комнате пахло кофе, пылью и табаком. За открытым окном тарахтела старенькая «Лада» — кто-то из охраны не хотел глушить мотор.

— Compañeros, — начал Оскар, едва мы с генералом устроились за столом, — если империалисты торгуют колой и забирают валюту из наших стран, давайте хотя бы попробуем сделать так, чтобы часть этой валюты возвращалась. Куба — родина рома и сахара. Почему мы отдаём поле Pepsi и Coca-Cola?

Он вытянул из папки несколько листов с логотипами, обведёнными ручкой.

— Pepsi уже в Москве, — продолжил он. — С семьдесят второго они там варятся. Олимпиада–80, вы же сами видели эти мерзко улыбающиеся плакаты: «Pepsi — выбор нового поколения» на стадионе «Лужники». Кока-кола пробивалась в Восточную Европу через соглашения с Югославией. Они колонизируют вкусы, compañero. Раньше они присылали миссионеров и морпехов, теперь — алюминиевые банки.

«Факт сделки Pepsi — СССР в 1972 году подтверждается, — нейтрально подсказал „Друг“ у меня в голове. — Coca-Cola действительно заходила через Югославию и другие неформальные каналы. Оскар не преувеличивает.»

Генерал потёр переносицу.

— Ты предлагаешь устроить социалистическую колонизацию в ответ? — тихо уточнил он.

— Я предлагаю использовать то, что у нас есть, — ответил Оскар. — Сахар. Ром. Имидж. Сколько туристов приезжает в Вардеро ради «Куба либре»? Мы можем сделать свой напиток. «Ром-кола». Три линии: с ромом — для туристов; безалкогольная — для детей и армии; и экспортная — в банки, чтобы стояли на полках рядом с Pepsi. Пусть буржуа выбирает — империалистическую пузырьковую химию или натуральный напиток революции.

Он поднял голову и посмотрел на нас — чуть вызывающе.

— Название у тебя уже есть? — лениво спросил генерал.

— Рабочее — «Cubalibre», — не моргнув, ответил Оскар. — Но это слишком прямо. Можно что-то мягче: «Caribe Libre», «Sabor de Libertad»… Это уже пусть ваши художники спорят. Главное — чтобы вкус был узнаваемый. Люди всегда тянутся к тому, что им знакомо. Это понимают Coca-Cola и в Pepsi. Почему не можем понять мы?

— Ты не прав. Прежде чем попробовать, нужно что бы этикетка на бутылке или логотип на банке понравились. Так что пусть будет просто «Ром-кола». И кстати… кроме рома и сахара можно использовать экстракт колы в совсем малых дозах…

Я поймал себя на том, что смотрю на его схему, как на очередную операцию «Друга»: вход, выход, потоки. Только вместо данных — сахарный сироп.

— Напиток сам по себе — полдела, — вмешался генерал. — Оскар, ты же понимаешь, что это должно работать не только как сувенир для туристов и источник валюты. Нам нужен продукт, который можно встроить в большую схему. У вас уже есть фармпрограммы. Деньги от этого всего должны куда-то стекаться и снова вкладываться в ликвидный продукт.

— Именно, — кивнул Оскар. — Если вы мне дадите канал, по которому часть выручки пойдёт не в общий котёл, а в специальный фонд, — он коротко улыбнулся, — я готов подписаться под тем, что за два года мы сделаем из «Ром-колы» качественный экспортный продукт. Не хуже чешского пива.

«Канал возможно организовать, — тут же отозвался „Друг“. — Мы можем создать „витрину“ в виде швейцарского траста, афелированного с Фондом. Прибыль с лицензий и поставок будет оформляться как пожертвования от анонимных благотворителей.»

Генерал бросил на меня быстрый взгляд.

— Доктор? — спросил он. — Что скажет ваша медицинская совесть?

Я пожал плечами.

— Если уж люди всё равно будут пить сладкую газировку, — сказал я, — логичнее, чтобы часть этих денег шла не в карманы американских акционеров, а в лаборатории, где делают перфторан и вакцины. Вопрос только в том, не превратим ли мы сами этот напиток в ещё одну форму зависимости. Мягкую, но всё равно… зависимость.

Оскар развёл руками.

— Люди уже зависят от сахара, табака и радио, compañero, — заметил он. — Мы же не считаем революцией запрет на кофе?

Генерал усмехнулся.

— Ладно, — сказал он. — Давайте сначала сделаем продукт, а потом будем спорить, как его рекламировать. Доктор, завтра вы с одним нашим технологом и парой старых ромоделов поедете на завод. Попробуете, как это вообще может работать и добавил в нейроинтерфейс:

«Заодно „Друг“ посмотрит, что с физиологией, — он кивнул мне. — Фонд „Долголетие“ мы подключим через Вальтера позже. Если из этого выйдет что-то приличное — будем думать о марше на внешние рынки.»

Оскар расслабился. Мне показалось, что он даже начал дышать ровнее.