Беглый в Гаване 5

Глава 8

Вечер в Альпенхаусе выдался редким — без звонков и телекса. За стеклом тянулся мягкий туман над озером, и только слабое свечение приборов под потолком напоминало, что внутри кипит работа. Вальтер Мюллер вошёл в библиотеку без стука: серый костюм, папка под мышкой, взгляд, в котором перемешались азарт и тревога. За столом сидели Финк и Богл, склонившись над таблицами.

— Господа, — начал Мюллер, — у меня предложение. Точнее — возможность, которая не терпит отлагательств.

Он разложил перед ними карту Северной Америки. На ней было множество красных точек — от Майами до Ванкувера.

— Ювелирные магазины, частная сеть, принадлежащая одному канадскому холдингу. Двести тридцать точек по США и Канаде. Управление разрозненное, владельцы ищут выход. Мы можем выкупить сеть через благотворительный консорциум фонда.

Богл прищурился:

— Ювелирные магазины? Серьёзный поворот для медицинской программы.

— Не совсем, — улыбнулся Вальтер. — Посмотрите на тенденцию. В последние месяцы поток пожертвований в драгоценных камнях вырос почти втрое. Люди не всегда приносят деньги, а часто кольца, кулоны, бриллианты. Это безопаснее и быстрее, чем банковские переводы. Но камни нужно уметь обращать обратно в ликвидность. Америка и Канада — самый ёмкий и прозрачный рынок ювелирных изделий. Мы можем создать там свою цепочку — законный конвертер.

Финк аккуратно поправил очки.

— По сути, вы говорите о формировании параллельного ликвидного контура.

— Именно. Пожертвования в камнях — новая форма денежного обращения. Если их не использовать, они зависнут в основных фондах мертвым капиталом.

Богл, до этого молчавший, подался вперёд.

— А если вдруг этот капитал начнёт расти сам по себе? — спросил он спокойно.

Вальтер не понял подтекста.

— Тогда тем более важно иметь контроль над розницей. Нам нужно быть в каждом штате, чтобы улавливать изменения в цене и спросе.

Финк уже считал в голове.

— Если привязать эти потоки к модели «АЛЛАДИНа», мы получим идеальный индикатор эмоций рынка. Камни — это страх, любовь, надежда. Каждая покупка или продажа — сигнал. Мы сможем видеть пульс потребителя в реальном времени.

Богл усмехнулся.

— А я всё ещё думаю, что мы занимаемся лечением сердца.

Финк ответил спокойно:

— Иногда чтобы вылечить сердце, нужно понять, почему оно блестит.

День в «Альпенхаусе» продолжился не обедом, а работой с биржевыми данными, полученными «Другом» и «Помощником» для Ларри и Джона.

На большом экране, подключённом к вычислительному блоку «АЛЛАДИНа», вспыхивали зеленоватые строки котировок и диаграммы — рынок ювелирного ритейла США и Канады, на текущий момент 1982 года.

Финк стоял, облокотившись на стол, и диктовал сам себе команды коротко и чётко:

— Filter: liquidity ratio under 1.2, cash flow decline more than 10 % Q3, stock volatility above 6 %.(Фильтр: коэффициент ликвидности ниже 1,2, падение денежного потока более чем на 10 % в третьем квартале, волатильность акций выше 6 %.)

На экране мигнули цифры. Осталось три названия:

— Zale Corporation (NYSE: ZLC)

— Tiffany Co. (NYSE: TIF)

— People's Jewellers Ltd. (Toronto Exchange: PJS)

— Ну, — сказал Богл, — три кита. Tiffany отпадает — слишком дорог и слишком на виду.

— Zale выглядит громоздко, — добавил Финк. — К тому же их кредитная программа на грани кризиса. Просрочка по займам клиентов уже 14 %. Акции подросли на слухах о расширении, но реальный баланс слабый.

На экране появилась эмблемой «Друга».

«Модуль ALADDIN: прогноз падения рыночной капитализации Zale на 18 % в течение полугода. Вероятность консолидации сектора — 0.73. Рекомендовано скрытое вхождение через дочерние структуры Sterling Inc.»

Финк усмехнулся:

— Вот и ответ. Sterling — холдинг без имени, но с руками по всей стране. Скупает мелкие сети. Если фонд через «Alp Jewels Ltd.» войдёт в Sterling, можно менее чем за год контролировать половину среднего сегмента рынка ювелирки.

Богл дальше листал данные.

— А Канада? — Поинтересовался Богл.

— «People's Jewellers, — ответил Ларри, — публичная компания с устойчивым ростом, но дефицитом оборотного капитала. Оптимальная точка входа — кредитование через швейцарскую офшорную линию. Вероятность поглощения Zale — 0.41 в течение четырёх лет.»

Финк оторвался от экрана.

— То есть мы можем не только предсказать их объединение, но и направить его.

— И заранее занять место посредника, — добавил Богл. — Фактически стать банком под ювелирными витринами.

Мюллер стоял у окна, слушая молча. Потом сказал:

— Красиво. Камни сверху, деньги снизу, и всё вращается на нашей орбите.

Финк поднял глаза:

— Вы думаете о контроле?

— Да, — ответил Вальтер. — Нам надо устойчивое равновесие. Любая система, где свет не знает, где будет отражение, рано или поздно рушится.

На экране снова загорелись линии — потоки капиталов, связи между брендами, города и биржи.

'Рекомендуемая структура вхождения: США — Sterling Inc. через дочерние сети Belden и Shaw's.

Канада — People's Jewellers через кредитный мост UBS. Срок реализации — до 18-ти месяцев.

Цель: вертикальная интеграция рынка ювелирных активов Северной Америки под фонд «Долголетие».'

Финк выключил терминал.

— Если это сработает, «Долголетие» станет крупнейшим невидимым инвестором розничного сектора ювелирных изделий в США и Канаде.

Богл улыбнулся, глядя на карту, где точки городов мерцали, как огранённые камни.

— Тогда, может быть, впервые за историю человечества, деньги состоятельных людей будут работать на благо.

«Друг»:

«Анализ завершён. Фаза „Отражение“ активирована. Совпадение спектров — идеальное.»

Следующим утром Вальтер вышел на связь с генералом Измайловым. По негласной видео трансляции Филипп Иванович спокойно наблюдал как Мюллер стоит у окна в кабинете своей жены с папкой.

— План готов. Мы зарегистрируем сеть как «Alp Jewels Ltd.». Штаб-квартира в Бостоне, операционный центр — в Торонто. Финансирование через Фонд «Долголетие».

Измайлов одобрительно кивнул.

— Хорошо. А товар?

— На первом этапе — реэкспорт. Пожертвования из Европы, страховые коллекции, всё законно. Потом — свои фонды.

— Откуда?

— Из ЮАР и Бельгии, — уверенно ответил Мюллер.

— Совсем неплохо Вальтер, кроме одного — сроки… Полтора года это очень, очень долго для нас. Все надо сделать за три месяца максимум!

— Тино, это практически невозможно!

— Надо Вальтер постараться и сделать!

Генерал не стал уточнять. Он знал, что истинный источник камней не на Земле.

«Друг»:

'Производственные мощности орбитального модуля достигли планового уровня. Ежемесячный выпуск — до четверти миллиона карат сверхчистых кристаллов. Место передачи — наш атмосферник.

Степень раскрытия — нулевая.'

Финк просматривал финансовую модель и улыбался.

— Знаете, что получается? Если камни реализовать через нашу сеть, они сами оплатят строительство инфраструктуры фонда. Замкнутый контур.

Богл добавил спокойно:

— Главное, чтобы мы не забыли, что деньги за любой камень, должны идти в «Долголетие».

Когда совещание закончилось, на орбите модуль «Помощника» выпустил в пространство тонкую струю плазмы. Она искрилась в черноте, как кольцо огня вокруг планеты.

В его ядре зрели новые камни — с идеальной решёткой, которая стопроцентно повторяла решетку так называемой «затравки». Если происхождение было из ЮАР, то на выходе получался южноафриканский алмаз. Если из Индии, то от натурального рубина было не отличить.

«Друг» зафиксировал:

«Фаза „Материя“ активирована. Экономическая модель подтверждена. Источник: Производственный модуль на орбите с параметрами… Контроль сохранён.»

Ночь над Naval Air Station Oceana была не просто тёмной — она была такой, где свет фонарей не рассеивает мрак, а лишь вырезает из него прямоугольники бетона. Воздух дрожал от глухого гула дальних двигателей и запаха керосина JP-8, которым пропиталась бетонка.

Любая американская авиабаза — это живой организм. Но этой ночью он был особенно бодр — будто чувствовал, что здесь решается нечто большее, чем обычная ротация вооружений.

На грузовой площадке, у ангара № 17, стоял C-141B Starlifter — длинный, белый, с тёмно-синим хвостом и огромной пастью грузовой рампы. На борту — маркировка MAC (Military Airlift Command). На хвосте — код 63–8084. Самолёт был пуст, но казалось, будто он уже чувствовал тяжесть груза, которого его коснётся через несколько минут. Внутри ангара вовсю кипела работа.

Два десятка погрузчиков поднимали прямоугольные ящики с маркировкой:

AIM-9L SIDEWINDER — LIVE WARSHOT — HANDLE WITH CARE

US NAVY — NAVAIR — YORKTOWN

Жёлтые полосы вдоль краев кричали об их боевой начинке даже тем, кто не умел читать английские надписи.

Каждый ящик имел: двойную герметизацию, виброзащиту, серийный номер ракеты, отметку «MOD 0 — проверено в феврале 1982».

Погрузчики работали быстро — непривычно быстро для обычной американской логистики. Время давило, как столб жидкости на манометр.

Дежурный старший мастер вооружений, Chief Warrant Officer Харрис, орал, чтобы все ускорялись:

— Move, move, move! We're stripping stock for a goddamn ally!

— Check the seals! No cracks, damn it! These boys will fly HOT!

Его голос был хриплым, словно он всю жизнь кричал на двигатели F-14. Рядом стояли двое морпехов из охраны склада, переглядываясь:

— Это что, учебные?

— С таким конвоем и такой спешкой? Не смеши меня.

Никто вслух не говорил слово «Фолкленды», но оно висело над всеми как облако JP-8.

Над верхними фермами ангара висели три крошечных дрона — почти неподвижные, как яркие мошки. «Птичка-7», «Птичка-8» и «Птичка-9». Их объективы фиксировали: маркировку каждого ящика, лица всего персонала, номера грузовиков, серийные номера Sidewinder, параметры погрузки.

Передавая данные сразу же в Гавану, используя шумоаую модуляцию в широкополосном спутниковом канале.

В комнате радиоперехвата я сидел перед тем самым столом, где металлический край чуть тёплый от тропического воздуха. Генерал Измайлов стоял, слегка опираясь кулаками на стол.

«Помощник» выводил картинку с «Птичек» поверх живой карты США.

— Плотность груза в таре высокая, — сказал я. — Они грузят не меньше сорока единиц. Возможно — пятьдесят.

«Друг» добавил:

«Подтверждаю. Судя по объёму ящиков и массе, комплект — полный, с тепловыми головками и питанием. Модификация AIM-9L, год выпуска 1981–82.»

Генерал тихо выдохнул:

— Значит, будет воздушная война по-взрослому. Тэтчер выпросила лучший нож, который США только могли дать.

Когда погрузка была закончена, к рампе подошла группа людей в жёлтых жилетах. На их форме — были шевроны:

USN

AVIATION ORDNANCE TEAM

«OWLS»

Они должны были: сопровождать груз, контролировать температурный режим, провести выгрузку на острове Вознесения.

С ними также были трое представителей Lockheed Martin (технические консультанты по тепловым ГСН), и четверо морпехов охраны.

Командир группы, лейтенант Джей Гэлбрайт, сообщил экипажу:

— Мы летим без промежуточных посадок. Расход топлива рассчитан по максимуму. Если что — дозаправка от «Геркулесов» в воздухе.

Командир C-141, майор Джефф Корд:

— Вознесение не любит гостей ночью. Там полоса короткая и горячий ветер. Но мы сядем.

Когда Starlifter начал прогрев турбины TF33, бетонка под ним дрожала, как струна. Мы слышали это в Гаване — вибрации шли по спектру, усиливались и превращались в знакомый рёв, который почти не отличался от взлёта «Боинга». Я закрыл глаза и слушал.

«42 % тяги… 65… стабилизация… — докладывал „Помощник“.»

— Пошли, — сказал генерал.

Самолёт выкатился на дальний конец ВПП. Красные огни пробежали по его фюзеляжу. Потом — рев, шторм, огонь из-под крыльев, удар низкими частотами в канале радиоперехвата.

— Starlifter 8084, cleared for takeoff. Godspeed.

Он побежал, будто освобождённый зверь. Через двадцать секунд оторвался от земли. Еще через минуту вошёл в облака. А спустя всего минуту и тридцать секунд исчез с локаторов — по приказу, под радиомолчанием. Но не от «Птичек» и не от нас.

В Гаване «Помощник» отметил красное пятно — тепловую сигнатуру:

«C-141B — Course 137° — Destination: Ascension Island»

Генерал тихо сказал:

— Костя.

— Да?

— Всё. Точка невозврата пройдена. Если ракеты долетят — аргентинские лётчики будут падать как жкхлая листва под рлрывом ветра.

Я почувствовал ледяное спокойствие внутри.

— Значит… — сказал я. — Надо сделать так, чтобы кое-что… не долетело.

Генерал улыбнулся уголком губ:

— Вот именно.

Атлантика снизу была чернильной, с рваными белыми барашками волн, которые светились в лунном свете. Сверху — та же темнота, но с серебряным отсветом на брюхе тяжёлого C-141B Starlifter, пробивающего сквозь слой облаков.

Майор Джефф Корд, командир экипажа, держал штурвал с двумя пальцами — экономил силы.

Полет длился уже семь часов, и впереди был тот самый участок, о котором говорили все пилоты MAC:

«Ascension approaches: the mile-long runway in a hurricane tunnel.»

Нос Starlifter слегка прыгнул — воздушная яма.

— «Turbulence ahead. Moderate.» — сообщил автопилот сухим женским голосом.

В кабине горел тусклый красный свет. На приборной доске играли зелёно-оранжевые огни.

Где-то в хвосте — 50 ящиков Sidewinder, а кроме них еще полно всякого…

Четверо техников USN спали, пристёгнутые к сетчатым сиденьям.

Морпехи же наоборот, сидели напряжённо и молча, как будто чувствовали что-то, что не чувствовали остальные.

Высоко над ними было двое зорких наблюдателя. Где-то на границе стратосферы, в зоне, где воздух тонок, а тени длиннее крыльев, два маленьких объекта — «Птичка-10» и «Птичка-11» — летели параллельным курсом.

Их сигнатуру «Помощник» маскировал под метеорологический мусор и следы от разряженных метеобаллонов.

Радар их не видел — только зарегистрировал пару странных точек, которые оператор Wideawake списал на «птичек».

Он был прав. Только не в обычном смысле.

В Гаване я и генерал наблюдали за ними через нейроинтерфейс. На экране — карта острова Вознесения: крошечный клочок вулканического камня, полоска бетонки, светящиеся точки — ангары, склады, цистерны.

Измайлов стоял рядом.

— «Птички» готовы? — спросил он тихо.

— Да.

Алгоритм наведения — автономный. Угол атаки — 22°. Заряд минимальный — ровно столько, чтобы вывести двигатель из строя, но не взорвать борт. Катастрофа должна выглядеть как техническая.

Измайлов медленно кивнул.

— Хорошо. Война любит правдоподобие.

C-141B вошёл в зону сильной турбулентности. Самолёт тряхнуло. Один техник USN выругался и пристегнулся потуже.

— «Ascension Tower, Starlifter 8084, 15 miles out, requesting approach.»

Башня ответила:

— «Starlifter 8084, wind 34 knots, gusting 42. Runway 14. Cleared to land.»

— Чёрт… — пробормотал второй пилот. — Их ветер усилился.

— На Вознесении всегда так, — сказал Корд. — Это не воздушная база. Это проклятая скала.

«Птичка-10» легла на курс сбоку. Крошечный заряд — размером с фалангу пальца — был зафиксирован под корпусом.

«Цель: двигатель № 3 правого борта. „Птичка-11“ — второй двигатель, того же борта.»

Манёвр шёл по траектории точно расчитаный и контролируемой автоматикой: «Помощник» просчитывал вращение турбины, тепловую сигнатуру, вибрацию воздуха.

Я с Филиппом Ивановичкм видел всё в реальном времени.

«Есть захват. — сообщил „Друг“.»

— Давай. — сказал генерал.

Первая «Птичка» нырнула в поток тяги двигателя № 3. Мгновенный хлопок. Не взрыв — удар.

Лопасть ротора вышла из баланса. Двигатель взвыл, как раненый зверь.

— «Engine 3 malfunction—!» — закричал второй пилот.

Через четыре секунды «Птичка-11» ударила в двигатель № 4. Почти синхронно пошли два рёва и резкое падение оборотов. Дым…

— «Loss of thrust right side! Losing hydraulic pressure—!»

Самолёт дёрнуло вправо, но Корд рефлекторно выровнял.

— «MAYDAY! MAYDAY! Starlifter 8084 — double engine failure, right side! Attempting emergency landing!»

Wideawake внизу светился, как корабль в океане. Но полоса — всего 3 километра. Для тяжёлого C-141B — предел. Корд потел, но держался. Скорость падала быстрее, чем он рассчитывал.

— «Gear down.»

Шасси вышли. Но давление на правую стойку было запредельным: два двигателя выведены, крыло перекошено, угловая атака неправильная.

— Держи… держи… — повторял второй пилот.

Левое шасси коснулось бетонки мягко. Правое — ударило и правое крыло просело. Шасси согнулось под невозможным углом. Металл хрустнул. C-141B повело вбок — прямо на ряд стоящих рядом машин и цистерн.

Склад вооружений № 3 стоял слишком близко к полосе. Так было всегда — Вознесение не позволяло роскоши расстояний. Когда Starlifter врезался в угол ангара, сначала загорелись его собственные баки. Пламя пошло по корпусу, как по фитилю. Потом взорвался один из ящиков — детонации не было, но тепловая вспышка подожгла всё вокруг. Потом взорвались цистерны с JP-8.

Потом — три самолёта, скученных на стоянке: один KC-135 Stratotanker, два C-130 Hercules RAF, готовившиеся к полёту, уже с полными баками. Пламя поднялось в ночное небо, как миниатюрный вулкан.

Глядя сквось голограмму, казалось что комната окрасилась в красный. На нейроинтерфейсе — только огонь. Я смотрел, как техника, ракеты и самолёты превращаются в синий, жёлтый, белый огонь, а «Друг» холодно докладывает:

— «Урон критический. Потеряно: AIM-9L — 50 ед., самолёты — 3 ед., инфраструктура — 40 %. Полоса непригодна к приёму.»

После этих слов искина, генерал медленно сел.

— Костя… Ты понимаешь, что это значит?

Я кивнул.

— Британская воздушная война откатывается назад на месяцы. Авианосцы остаются без поддержки. Аэроразведка — парализована.

Генерал сжал пальцы.

— Хорошая работа. Тихая. И очень дорогая для них.

На экране полоса Wideawake превратилась в гигантскую рану из света и дыма.

А внизу, на вулканическом острове среди чёрных вод Атлантики, пылал огонь, который никто не смог бы объяснить. Ни погодой. Ни техникой. Ни случайностью. Но и обвинить — тоже некого.

Я чуть вздрогнул. К моментам, когда тебя внезапно делает собеседником человек с плакатов, привыкнуть трудно.

— Мы можем сделать так, чтобы нас не смогли сравнить с Камило… по продукту, — медленно сказал я. — То, что он продаёт миру, убивает. То, что можем продавать мы… может спасать. Не только антибиотики.

Фидель прищурился.

— Говорите.

Я вдохнул глубже. Пахло кофе, табаком и чем-то ещё — новой бумагой, наверное.

— В Союзе уже несколько лет крутят одну тему, — сказал я. — Перфторан. Перфторуглеродный кровезаменитель. Простыми словами — эмульсия, которая может переносить кислород, как кровь, но не требует совместимости по группам. Её можно хранить дольше, чем донорскую кровь. Её можно использовать на поле боя, при авариях, при тяжёлых операциях. Человек, который должен был умереть от кровопотери, получает время. Не часы, а дни.

«Перфторан действительно начали разрабатывать в семидесятые, — подтвердил „Друг“. — Клинические тесты в СССР — конец семидесятых, начало восьмидесятых. Тема секретная, но для Фонда мы уже собрали достаточно информации.»

— Мы интересуемся всеми технологиями, которые позволяют переживать критические состояния, — продолжил я. — Они на Западе думают в категориях богатых стариков, которым нужен запасной ресурс. Но перфторан — это ещё и про солдат, водителей, женщин в родильных домах. Про тех, кому нельзя умереть рано.

Я поймал взгляд Фиделя. Он чуть наклонил голову.

— «Искусственная кровь», — произнёс он. — «Голубая кровь», от того, что в ней нет красных телец. Только химия и кислород.

Он прижал пальцы к столу, словно фиксируя формулировку.

— Голубая кровь для тех, кто не должен умереть рано… — повторил он. — Вот это революционный продукт. А не белый порошок Камило.

Министр закивал так энергично, что я испугался за его шейные позвонки.

— Мы можем использовать Кубу как площадку, — сказал он. — У нас уже есть опыт с интерфероном. Недавно мы за считанные месяцы подняли производство с нуля. Наши врачи ездили в Финляндию, учились, вернулись, сделали своё. Почему мы не можем сделать то же самое с вашим… перфтораном?

«Интерфероновая программа действительно является гордостью Кубы, — отметил „Друг“. — Команданте об этом помнит.»

Фидель улыбнулся краешком губ.

— В восемьдесят первом, — сказал он, — мы доказали, что можем делать биотехнологию не хуже Европы. И бесплатно лечить тех, на кого им наплевать. Если мы добавим к этому искусственную кровь… нас будут ненавидеть в двух столицах сразу: в Вашингтоне и в Брюсселе. Это мне нравится.

Он повернулся к генералу.

— И ты хочешь, чтобы по каналам Камило шли ампулы с этой голубой кровью?

— В том числе, — ответил генерал. — Не только. Еще нужны антибиотики, вакцины, расходники. Но перфторан и всё, что вокруг него, — это ядро. То, что сделает нас незаменимыми для тех, кто сейчас крутится между кокаином Камило и таблетками западных фармгигантов.

— Таблетки… — протянул Фидель и вдруг на представителя своей разведки. — А что думает наш друг, который сидит среди этих фармгигантов и делает вид, что он всего лишь банкир?

Кубинский разведчик щёлкнул тумблером. Серый аппарат тихо пискнул, зажглась лампочка. Связь шла по особому каналу, где поверх аналоговой линии сидели цифры «Друга» и шифры «Помощника».

— Я здесь, — послышался голос неизвестного нам абонента с лёгким швейцарским акцентом. На фоне глухо гудело — наверное, кондиционер или кофе-машина. — Команданте, мне уже нравится всё, что раздражает и Вашингтон, и Базель.

Фидель усмехнулся.

— Мы тут обсуждаем, — сказал он, — как превратить маршруты кокаина в маршруты лекарства. И как использовать ваши возможности, чтобы наши врачи могли лечить треть мира.

— Мы уже собираем истории о «победах над старостью», — ответил абонент. — Но пока это в основном кремы, диеты и очень дорогие клиники в Альпах. Если добавить к этому реальные технологии — перфторан, интерферон, возможно, ещё кое-что — наш проект станет не только игрушкой для богатых, но и зонтиком для тех, кто делает настоящую работу.

— «Ещё кое-что» — это что? — спросил генерал.

Пауза. Я почти видел, как этот голос смотрит на свои бумаги и одновременно — куда-то туда, через нас.

«Вакцины от рака, — подсказал „Друг“. — Иммунотерапия. Антигены опухолей. Это уже обсуждалось на внутреннем уровне Фонда.»

— В Европе и в Штатах запущены исследования противоопухолевых вакцин, — сказал неизвестный абонент вслух. — Пробуют обучить иммунитет узнавать рак. Есть несколько групп, которые думают нестандартно. Официальная медицина пока горячо не поддерживает — слишком много рисков, слишком мало гарантий. Но, — он сделал паузу, — для нас это идеальная тема. «Мы победим не только старость, но и рак» — вы сами понимаете, какой это лозунг.

— А вы понимаете, — спокойно спросил Фидель, — что на Кубе у нас есть пациенты, врачи и воля делать то, чего другие боятся?

— Именно поэтому я так говорю, — ответил голос из серого аппарата. — Куба может стать базой для клинических испытаний и производства. А также витриной и щитом. Швейцарское право, банковская тайна, красивые презентации. Кубинская медицина, советская наука, ваша политическая воля. И — да, — он не удержался от лёгкой иронии, — пару маршрутов, очищенных от кокаина.

«Я могу свести данные по онкологии на Кубе, — предложил „Друг“. — Статистика, группы риска, потенциальные протоколы…»

— Оставим пока рак в стороне, — сказал Фидель, но голос у него был скорее заинтересованный, чем отталкивающий. — Мы не можем объять всё сразу. Но я хочу, чтобы этот человек начал заниматься не только старыми богачами, но и детьми в Манагуа. Я хочу, чтобы, когда где-то скажут «здоровье» и «долголетие», люди вспоминали не только Альпы, но и остров, где не дают умереть рано.

Он погасил сигару, посмотрел на карту.

— Значит так, — сказал он. — По маршрутам Камило будут идти не его мешки, а наши коробки. По его банкам — не его грязь, а наши чистые деньги под прикрытием их же законов. По его тропам — наши белые халаты. Это красиво. Но, — он перевёл взгляд на меня, — это всё равно будет грязь. Чужая, наша — не важно. Вопрос в том, сколько вы готовы взять на руки, доктор.