Беглый в Гаване 5

Глава 7

Жена Рыжова подошла ближе, откинула брезент. Пыль взлетела облачком и запахла старой тканью, ржавчиной и чуть-чуть бензином, как будто бак когда-то давно ещё держал остатки.

Под брезентом оказался Mercedes — старый «понтон» или что-то близкое по эпохе. Я не стал называть модель вслух: резиденты любят, когда ты сначала подтверждаешь их выбор, а потом удивляешь деталями.

— Откуда? — спросил я.

Рыжов пожал плечами:

— Досталась по линии. Ещё с семидесятых. Тогда, когда всё было проще. Не ездит. Стоит. Но выглядит… — он провёл рукой по крылу, подняв слой пыли, — как то, на чём можно подъехать куда угодно.

Жена Рыжова посмотрела на салон через стекло.

— Главное, чтобы он не развалился на первой же кочке, — сказала она.

Я присел, заглянул под низ. Рама была целая. Кузов — живой. Ржавчина — поверхностная, не смертельная. Двигатель, судя по всему, просто стоял давно и просил рук.

— Это хороший выбор, — сказал я. — Реально хороший. Здесь не надо «строить машину заново». Здесь надо вернуть ей дыхание.

Рыжов выпрямился и посмотрел на меня так, как смотрят люди, которые только что сделали удачный ход.

— Сколько времени? — спросил он.

Я поднялся, стряхнул пыль с ладоней.

— Если без чудес — несколько недель. Если с чудесами… — я улыбнулся, — быстрее. Но чудеса стоят ресурса.

Жена Рыжова тут же уточнила:

— Какие ресурсы?

— Запчасти, — ответил я. — И доступ к материалам. И чтобы никто не лез с «а давай ещё вот тут». Я восстанавливаю как систему. Не как набор декоративных деталей.

Рыжов кивнул.

— Доступ будет, — сказал он. — И запчасти… — он посмотрел на жену, — мы найдём. Верно?

Она ответила без улыбки, но уверенно:

— Найдём. Мы в стране, где люди двадцать лет делают из ничего — что угодно. Главное — правильно попросить.

Я посмотрел на них обоих и понял: вот оно. «Тыканье пальцем» закончилось. Началась сделка, где каждый получил своё.

Рыжов — статус и красивую картинку без рычага на моей Dual-Ghia.

Жена — спокойствие и возможность ездить не как «жена» на посольской развалюхе, а как человек, у которого всё под контролем.

А я… я получил самое важное: я перевёл конфликт в работу, где правила — мои.

Когда мы возвращались обратно, солнце уже поднялось выше, и город начал гудеть громче. В окнах мелькали лица, где-то стучал молоток, где-то кричали дети. Куба жила своей жизнью — между дефицитом и упрямством, между прошлым и тем, что ещё можно было собрать руками.

Рыжов сидел впереди, молчал и выглядел довольным. Его жена смотрела в окно и, кажется, впервые за долгое время не думала о том, что «у всех есть машины, а у нас нет».

А я думал о другом: если я сумел разоружить резидента машиной, значит, и с остальными рычагами можно работать так же. Не ломать. А перенаправлять.

«Рекомендация, — тихо сказал „Друг“. — Восстановление выбранного транспортного средства проводить поэтапно, с фиксацией промежуточных результатов. Вероятность использования темы автомобиля как инструмента давления — снизилась, но не исчезла.»

«Знаю, — мысленно ответил я. — Просто теперь у них будет красивый „Мерседес“, а у меня — спокойная жизнь.»

И это было почти идеальным итогом поездки, которая началась сегодня с фразы: «тыкайте пальцем».

В тот вечер в Лозанне снова шёл дождь. В коридорах «Альпенхауса» звенели телефоны, пахло кофе и мокрой бумагой. Джон Богл возвращался из лаборатории, когда его перехватил Вальтер Мюллер.

— Месье, минутку. Помните ту самую задержку по поставке валюты? Кажется, всё окончательно застопорилось.

Вальтер держал в руках телекс — лента свисала, как свиток.

«Federal Reserve Bank Atlanta. Miami branch. Shipment 432 — on hold due to federal review.»(«Федеральный резервный банк в Атланте. Филиал в Майами. Отправка 432 — приостановлена в связи с федеральной проверкой».)

Богл пробежал глазами строки, потом посмотрел на него поверх очков.

— Что именно они проверяют?

— Источник. На словах — «финансовая очистка». На деле — контроль. Они просто не хотят выпускать наличность из Флориды.

Он сел за стол, достал из кармана свой старый блокнот.

— Когда-то я читал отчёт о деятельности Федерального резервного банка Атланты. У них есть запасные каналы для физических поставок валюты в офшоры — через Майами и Нью-Орлеан. Обычно ими пользовались при кризисах ликвидности, но потом… кое-кто из банков использовал их для совсем других целей.

Мюллер нахмурился.

— Вы намекаете на…?

— На то, что эта задержка не случайна. Они ждут посредника. Им нужен человек, который может вызвать доверие и в Швейцарии, и в Атланте.

Элен Бретан тихо сказала:

— И вы, конечно, такого знаете.

Богл улыбнулся.

— Я знаю бывшего сотрудника First Boston, который после увольнения ушёл в консалтинг. Его брат работает в «Pan Am» — отдел финансового обеспечения рейсов. Они перевозят дипломатическую почту, страховые облигации, наличность. Всё официально, но никто не следит за содержимым контейнеров, если есть швейцарская печать.

Он взял чистый лист бумаги, начертил схему.

— Смотрите: Майами — Цюрих через промежуточный пункт в Лиссабоне. Пакеты маркируются как страховые возмещения по медицинским программам фонда. Номер партии совпадает с телексом UBS, дата и подписи те же. В Цюрихе груз примут как гуманитарную поставку, без вопросов.

Мюллер задумчиво постучал по столу.

— А если американцы проверят манифест?

— Не проверят, — сказал Богл спокойно. — Они сами его подпишут.

Он достал блокнот и показал Вальтеру старую запись:

«U. S. Federal Reserve — excess cash rotation Miami 1979–1981.»(«Федеральная резервная система США — оборот избыточной наличности в Майами, 1979–1981».)

— Тогда они уже вывозили наличность из страны, чтобы сбалансировать приток валюты. Миллиарды шли в Европу под видом «чистки резервов». Всё законно, просто не принято вспоминать.

Элен смотрела на него с лёгким удивлением.

— Вы говорите об этом так, будто это хирургия.

— Почти. Я просто перенаправляю кровь туда, где её не хватает.

Через пару дней из аэропорта Майами вылетел самолёт «Pan Am» с обычной маркировкой. На борту — медицинское оборудование, расходники и несколько запечатанных кейсов.

В Лиссабоне груз перегрузили на рейс Swissair, и через день чемоданы с долларами лежали в хранилище UBS в Цюрихе.

На стол Мюллера лег телекс:

«Shipment 432 received intact. Count verified. Distribution authorized.»(«Партия 432 получена в целости и сохранности. Количество подтверждено. Распространение разрешено».)

Он передал лист Боглу.

— Всё получилось. Без шума, без вопросов.

Богл улыбнулся, глядя в окно, где отражался мягкий свет Женевского озера.

— В мире достаточно денег, Вальтер. Просто они слишком часто лежат там, где уже нет совести. Мы лишь вернули им смысл.

«Друг»:

«Финансовый поток 'Нью-Йорк — Цюрих» восстановлен. Начал функционировать новый канал «Майами — Цюрих». Участие объекта Bogle решающее. Канал зарегистрирован как медицинский.

Уровень раскрытия — нулевой. Потенциал устойчивости — высокий.

Комментарий: «Живая кровь системы пошла».'

Позже, сидя на террасе, Богл сказал Элен:

— Знаете, что самое странное? Эти купюры пахнут солью и бензином, как будто море само отмывало их от греха.

Она улыбнулась устало:

— Главное, чтобы теперь они работали не против жизни, а на нее.

— Деньги всегда ищут себе сердце, — тихо ответил он. — Мы просто дали им новое.

На Даунинг-стрит стояла тишина, какой не бывает днём: тишина, натянутая, как струна рояля перед ударом молоточка. Все окна были закрыты, но звук с телеэкрана пробивался, как тонкий гул.

Тэтчер сидела одна. На столе — холодный чай, на коленях — отчёты флотилии. Перед ней — экран, на котором выступал пресс-секретарь Минобороны. Он был белее бумаги.

— … по предварительным данным, авария авианосца «Hermes» произошла вследствие навигационной ошибки… возможно — ошибочного считывания глубинных отметок…

Он сглотнул.

— Пострадавших нет. Но корабль… временно выведен из активных действий.

Тэтчер сидела неподвижно. Только уголок глаза дрогнул — едва заметно. Она уже знала, что это не «ошибка навигации». Но ей нужно было видеть, КАК они будут врать народу.

На экране один из журналистов выкрикнул:

— Что будет с авиационной группой?

— Как это повлияет на операции в Южной Атлантике?

Пресс-секретарь военного ведомства замялся. Тэтчер чуть наклонила голову — как хищник, прислушивающийся: не понимают, пока не понимают. Сейчас поймут.

В этот момент дверь её кабинета медленно приоткрылась. Секретарь — молодой, всегда уверенный, с идеальной осанкой — стоял сейчас в дверях бледный, как простыня. Пиджак перекошен, один лист из папки торчит в сторону, дыхание сбито. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл.

— П-премьер-министр…

Она не повернулась сразу. Только выключила звук телевизора одним нажатием.

— Говорите, Джордж.

Он попытался сглотнуть, но горло не слушалось. И выдавил всего одно слово — короткое, как удар по ребрам:

— Ин… визи… бл…

Буквы упорно не складывались, он заикался, будто тело сопротивлялось смыслу. Тэтчер медленно подняла голову. В её глазах впервые за вечер мелькнуло что-то похожее на человеческое —

но тут же исчезло, как тень за лампой.

— Что — с ним? — спросила она тихо, слишком тихо.

Секретарь закрыл глаза, будто боялся увидеть её реакцию.

— Авианосец… «Invincible»… сообщает… о… о… о… — Он сглотнул, потерял дыхание, но так и смог вразумительно закончить фразу.

Тишина рухнула в комнату, как ледяной занавес. Тэтчер медленно опустила руку на стол.

Её пальцы не дрожали, голос был ровный, как сталь:

— Подготовьте связь с адмиралтейством. Немедленно.

Она нажала кнопку, возвращая звук пресс-конференции: на экране всё ещё говорили про «ошибку навигации» на «Гермесе». «Инвисибл» ещё не был в новостях. Но уже был — в истории. И Маргарет Тэтчер впервые за многие годы почувствовала, что в игре появился кто-то, кто способен ударить в две точки одновременно — и так, что никто не поймёт, откуда пришёл удар.

Ноябрь 1982 года. Южная Атлантика.

Борту самолёта XV230 (условный борт).

Тонкая бахрома облаков висела на высоте двухсот футов, и «Нимрод» шёл под ними ровно, как старый, но надёжный почтальон. Машина дрожала от потоков, и все её четыре «Роллс-Ройса» «Спей» ревели на крейсерском так, что вибрация чувствовалась даже в зубах.

Капитан экипажа, сквадрон-лидер Гарри Мартин, тёр глаза: третий вылет за двое суток, полтора часа сна, кофе похож на нефть, нервы — как провисшие провода.

Штурман Болдуин, сутулый и нервный, бросил взгляд на планшет с картой.

— Пятьдесят миль до точки наблюдения. «Инвинсибл» по курсу юг-юго-восток. Ветер встречный, двадцать пять узлов.

— Принято, — сказал Гарри. — Держим эшелон шестьсот футов. Надо снять хотя бы две чётких серии.

В это время оператор РЭР, сержант Рид, высунулся из своей ниши:

— Сэр, британский флот поднял «Си Кинг». Держат нас на пассиве. Без агрессии.

— Понятно, — кивнул капитан. — Левый крен, курс один восемь девять.

«Нимрод» медленно повернул. Внизу мелькнула блестящая полоска океана. Солнце шло на закат — красная полоска висела над горизонтом. Тогда это и случилось. Сначала — тихий щелчок.

Потом второй. Потом — истеричный визг сирены.

FIRE FIRE FIRE

ENGINE BAY 2 — OVERHEAT

HYDRAULIC PRESSURE LOW

CABIN SMOKE DETECTED

Гарри резко подался вперёд.

— Чёрт!.. Переведите все каналы на резерв. Болдуин, проверяй пожарную…

Тут дрон по команде «Друга» и вытянул тончайший импульс: «микросбой в цепи датчика пожара», смещение всего на одну десятую процента. Для человека — ничто. Для усталой электроники — катастрофа. Самолёт воспринял это как тройную аварию. Автосистема начала отрубать подсистемы. Один за другим погасли индикаторы.

Рид закричал:

— Сэр! Давление в гидравлике падает. «Спей» номер два — на аварийном!

— Болдуин⁈

— Не знаю! Температура прыгает!

Хлопок. Дым.

Фальш-дым пошел из системы пожаротушения, но экипаж этого не знал.

Гарри принял мгновенное решение — он был пилот старой школы, переживший поломку у Исландии, и потерю напарника над Норвежским морем.

— ВСЕМ ПОКИНУТЬ БОРТ!

— Но мы над водой! — выкрикнул радист.

— Чёрт побери! Пять минут до точки эвакуации! На аварийный курс!

Он знал, что если самолёт загорится как настоящий — шанса нет.

И «Нимрод» лёг в широкую спираль, набор крена стал самопроизвольным — гидравлика билась судорогами. Рулевые плоскости дрожали, как крылья раненой чайки. Открыли аварийные люки.

Воздух ворвался внутрь ревущим зверем. Рид один из первых прыгнул: белый купол раскрылся, как цветок. Потом Болдуин. Потом механик. Гарри Мартин задержался. Он знал, что эта машина служила двадцать лет. Он знал каждую её вибрацию. И чувствовал, что это не пожар. Но протоколы были протоколами. Он посмотрел на кресло второго пилота. Пустое.

— Прости, девочка, — сказал он тихо, — я должен идти.

И выпрыгнул. Над ним раскрылась парашютная белизна. Под ним — чёрный океан. А между ними — «Нимрод», сваливающийся в спирали, как подбитый альбатрос.

Двигатели работали неритмично, один выбрасывал дымное перо — не огонь, а реакция системы.

Самолёт неумолимо терял высоту. И курс. Внизу, между ним и линией горизонта, двигался авианосец HMS Invincible. И по нелепой, трагически точной траектории, свободно падающий «Нимрод» медленно, но уверенно шёл прямо к нему.

Океан под «Инвинсиблом» был ровным, как занавес перед представлением. Вечерний ветер тянулся с юга, коридоры корабля были полны запаха керосина — «Харриеры» уже готовились к ночным проверкам.

На мостике стоял контр-адмирал Мур, высокий, срезанный ветрами человек. Он держал в руке магнитный компас, привычка ещё с времён службы на «Глэморгане».

Подошёл офицер связи:

— Сэр, подтверждение: «Нимрод» в районе нашего сектора. Пассивный контакт.

— Хорошо. Пусть держат дистанцию, — сказал Мур. — Они любят подбираться слишком близко.

Лейтенант-наблюдатель взглянул через бинокль:

— Никаких визуальных… стойте.

Он застыл.

— Сэр… объект на три часа. Падает.

— Как «падает»?

— Он… вращается.

Все подошли к стеклу.

На горизонте что-то — маленькое, серебристое — описывало неровный, опасный круг. Блик света — отражение низкого солнца на корпусе.

Офицер ПВО уточнил:

— Это наш «Нимрод»?

— Частоты совпадают. Но он не отвечает.

Мур поднёс бинокль. И увидел невозможное. Самолёт, огромный, тяжёлый, почти гигант, входил в нисходящую спираль. Без огней. Без связи. Без экипажа — хотя этого адмирал ещё не мог знать.

— Мать Божья… — прошептал кто-то позади.

Вахтенный офицер на мостике авианосца спросил нервно:

— Уводим курс?

Мур сжал поручень.

— Уже поздно. Слишком поздно.

«Нимрод» прошёл над морем в 60 метрах (уточнить высоту борта корабля), подняв гейзер брызг. Перекувыркнулся. Выпрямился.

И ударил в правый борт «Инвинсибла» почти ногой танцора, но массой в сорок тонн. Удар был страшным не из-за величины, а из-за угла: крыло распороло кормовую зону ангара, словно нож режет мягкую ткань. Потом последовал стук корпуса о надстройку. Сирены взвыли.

«Харриеры» на палубе прыгнули на креплениях. Люди попадали.

Мур впервые за двадцать лет почувствовал реальный шок — не от врага, а от своего же самолёта.

— Пожарный расчёт — к правому борту! Закрыть переборки! Все системные посты — аварийный режим! Отчёт о повреждениях!

Корабль дрожал, как живой. Офицер инженерной службы прибежал через три минуты.

— Сэр… у нас… это невероятно… двигатель самолёта пробил палубу… заклинил лифтовую шахту… авиагруппа не может взлетать. И едва ли сможет в ближайшие сутки. Или дольше.

В голосе — отчаяние. Мур закрыл глаза.

— Какая причина?

Ответом была полная тишина.

— Навигационная ошибка? — спросил он.

— Возможно… отказ оборудования… перегруз экипажа… сильный ветер…

Политически корректный бардак. Он понимал: объяснить случившееся будет так же сложно, как объяснить буре, почему она сметает дома только бедных.

В ту ночь «Инвинсибл» стал не боевым кораблём, а больным гигантом, которого вели на буксире.

И ни один репортёр в Лондоне, ни один член парламента, ни один министр обороны никогда не узнал истинную причину:

Как одна десятитысячная доля процента в фазе датчика, искажённая «Другом», превратила самый грозный авианосец Британии в беспомощную стальную раковину.

Через месяц Оскар отправился «укреплять международную солидарность» в одно из посольств, где ему предстояло много писать правильных отчётов и мало общаться с теми, кто мог бы снова зажечь его идеями Камило.

Бельтран внезапно «устал» — так писали в записке — и согласился на «почётный отдых с возможностью редких выступлений перед ветеранами». Студенты ещё какое-то время шептались, писали на стенах аудитории его цитаты. Потом появились новые лозунги, новые кумиры.

Третий — тот самый осторожный чиновник внешней торговли — остался на своём месте. Его телефоны тихо слушали, его переписку аккуратно читали. Он сам об этом не знал, но каждый раз, когда он шёл на очередную встречу с «интересными людьми», где звучали слова про «вторую волну», где-то у нас загоралась лампочка: «в этом кабинете снова пошёл ток».

Мы официально продолжали бороться с каналами связи и финансирования «второй волны». Неофициально — начали регулировать ток в головах своих же людей. И вот тут, в этих тёплых, немного затхлых коридорах, я особенно остро почувствовал, как тонка грань между нами и теми, против кого мы играем. Камило манипулировал людьми, превращая их в узлы своей наркосети. Мы — тоже. Разница была в том, что мы иногда останавливались и спрашивали себя, где заканчивается лечение и начинается эксперимент. Иногда.

Ночь сейчас над Гаваной была не чёрной, а коричневатой — смешанный свет фонарей, сигар и старых ламп делал небо низким, почти комнатным. Машина остановилась у бокового входа в здание, где за день решали вопросы, от которых у половины континента портилось пищеварение. Сейчас здесь было почти тихо.

На лестнице пахло воском, потом и дешёвым одеколоном. Вентилятор под потолком лениво гонял тёплый воздух. Щеглов остался внизу, у дверей. Я поднялся с генералом наверх — к двери без таблички, которую мы уже успели выучить наизусть.

В приёмной сидел худой офицер с аккуратно подстриженной бородкой и «Карабеллой» на столе. Он поднял взгляд, кивнул, снял трубку, сказал вежливо пару слов. Через минуту нас впустили.

Кабинет Фиделя выглядел так, как и должен был выглядеть кабинет человека, который одновременно премьер, главком и главный идеолог. Большая карта Латинской Америки на стене — с кружочками и стрелками, в углу — старое кресло-качалка, на столе — пепельница, переполненная обрезками сигар. В углу тихо гудел кондиционер, но жару он не побеждал, а только перемешивал.

Фидель стоял у карты, в привычной зелёной форме, с сигарой в руке. Возле стола сидели двое: Рамиро — от ЦК, широкоплечий, с толстым блокнотом, и невысокий человек в очках — министр здравоохранения, фамилию которого я так и не запомнил, зато запомнил его голос по радио. На краю стола лежал некий серый аппарат.

— Ну что, compañeros, — сказал Фидель, обернувшись, когда мы вошли. — Готовы говорить о морали и деньгах?

Генерал чуть кивнул.

— Скорее о том, как перестать быть только пожарниками, — ответил он. — И хотя бы один раз построить дом на месте пожарища.

Это прозвучало дерзко. Я сел сбоку, чтобы видеть и стол, и карту. «Друг» уже мягко шевелился где-то на краю сознания.

«Я готов, — шепнул он. — Все нужные сводки по Камило, интерферону и экспортной статистике у меня под рукой.»

Это «под рукой» в его случае означало орбиту, сервера и много всего, что Фиделю лучше бы не объяснять.

Фидель потушил окурок, закурил новую сигару, опёрся руками о стол.

— Мы показали Камило, что можем резать его сеть, — сказал он, не поднимая голоса. — В Карибах, в Панаме, на его белых дорожках. Это хорошо. Но вы сами понимаете, что если мы просто переломим ему пару пальцев, появится другой музыкант. Или тот же, только осторожнее. Место не останется пустым.

Он постучал пальцем по карте на северее Колумбии.

— Кокаин — это не просто наркотик, — продолжил он. — Это валюта, это оружие, это идеология поражения. Он говорит бедным: «Ты ничего не изменишь, но можешь забыться». Мы ответили ему ножницами. Неплохо. Но если мы сами не предложим миру что-то лучше кокаина — туда придёт кто-то другой. Хуже, лучше — не важно. Чужой.

Он посмотрел на генерала.

— Я слушаю, Филипп Иванович. Ты сказал, что у тебя есть предложение, как превратить эту белую реку во что-то… полезное.

Генерал открыл кожаную папку, достал сложенный лист. Это была не совсем карта, но «Помощник» постарался: на схему Карибов, Центральной Америки и Африки были нанесены стрелки — разных цветов и толщин.

— Это — маршрут Камило, — сказал генерал, проводя пальцем по жирной красной линии из внутренних районов Колумбии к побережью, потом через Карибы к Панаме и дальше — к Флориде и Европе. — То, что уже знают ваши и наши люди. Это — его суда, его самолёты, его минисубы. Кокаин, оружие, деньги.

«Слой „А“, — подсказал „Помощник“ в моей голове. — Если перевести в цифры, это…»

— А это, — генерал положил сверху ещё один лист, — то же самое, но другим цветом. Маршруты, по которым уже ходят ваши врачи, ваши учителя, ваши интернационалисты.

Синие линии — Ангола, Эфиопия, Никарагуа. Я видел, как у министра дернулся подбородок: для него это было не просто нарисовано, это были конкретные имена, фамилии, статистика по малярии и дифтерии.

— В шестьдесят первом ваши ребята шли по деревням с керосиновыми лампами и букварями, — продолжал генерал. — В семидесятых — лечили в Анголе и Эфиопии чужих детей. Сейчас ваши врачи в Никарагуа под огнём контрас. Всё это — сеть. Честная, живая. Но бедная. А вот это, — он снова ткнул в красные линии, — сеть богатая и грязная. Камило показал, что по этим маршрутам можно гонять миллиардные потоки. Мы уже доказали, что можем их резать. Я предлагаю другой ход: взять часть этих же банков и логистики — и пустить туда другое топливо.

Рамиро поднял брови.

— Ты предлагаешь…? — начал он.

— Я предлагаю, — спокойно сказал генерал, — чтобы по тем же каналам, с поправками на безопасность, пошли не мешки с порошком, а контейнеры с лекарствами, вакцины, оборудование. Для тех же Никарагуа, Анголы, Эфиопии. Для Боливии, Перу, кто поверит. У нас — человеческий ресурс, у вас — идеологический ресурс. Есть также деньги за Никарагуа и прикрытие. Камило уже работает в Швейцарии, его любят буржуа за красивые слова. Почему бы им не профинансировать настоящую революционную медицину, не ставя его в известность подробно об этом?

«Банки Панамы и Кюрасао, засвеченные в делах Камило, уже под прицелом регуляторов, — вплёлся „Друг“. — Но через них всё ещё можно проводить средства, если аккуратно. Мы можем создать „чистые“ фирмы-посредники, которые будут платить за оборудование, вакцины, расходники. Деньги формально пойдут из Европы, а не из Колумбии.»

Фидель слушал, не перебивая. Дым от сигары клубился к потолку, где вентилятор лениво рвал его на лохмотья.

— Ты хочешь сделать в той же реке другую воду, — резюмировал он. — Поменять состав, не меняя русло.

— Русло всё равно надо будет слегка углубить, — усмехнулся генерал. — Но да. Мы не можем засыпать все тропы. Значит, по части из них должны ходить наши караваны.

Министр медицины откашлялся.

— Comandante, — сказал он, — мы и сейчас отправляем врачей, но у нас не хватает антибиотиков, шприцов, вакцин. Если это может помочь… по устойчивым каналам… это изменит всё.

— Да, — кивнул Фидель. — Но я не хочу, чтобы нам завтра показали пальцем и сказали: «Вот ещё один Камило, только с белыми халатами вместо наркокурьеров».

Он перевёл взгляд на меня.

— Доктор Борисенок, — сказал он, — вы всё время сидите и молчите. Скажите что-нибудь кроме «понимаю».