Беглый в Гаване 5

Глава 13

Дождь над Буэнос-Айресом шёл так, как будто кто-то сверху поливал город из гигантского чайника — тёплая вода, плоские тяжёлые капли, почти пар. В доковом районе запахи смешивались: солёный гниющий ил, солярка, прожаренный металл, мокрая ржавчина.

Мы прибыли ночью. Точнее и официальнее — нас не было. Атмосферник завис в нескольких километрах, прикрытый маскировкой, и только два рембота следовали за нашим маленьким катером, похожим на рабочий, технический шалан.

Сеньор Але́ман, наш тихий мост к аргентинской адмиралтейской верхушке, сидел на носу с сигарой в зубах. Он выглядел как портовый посредник, который везёт кому-то ящики с нелегальным виски.

Но его глаза выдавали другое — он отлично понимал масштаб того, что здесь и сейчас происходит.

Он прошептал:

— Адмирал Ануа́тти сделал всё, как мы просили. Персонал выведен из зоны ремонта. Военная полиция присутствует только на внешнем периметре. У них категорический приказ «не входить».

Генерал Измайлов, а сейчас по документам — гражданин Белиза хмыкнул:

— Профессионал. Чувствует момент.

Я включил канал с «Другом» — тот уже проник несколькими дронами на территорию порта, кпрме них «наш» периметр обеспечивали пара, еще недавно «мертвых» американских спутников, восстановленных «Помощником», и тепловые датчики объединенные в единую сеть вместе с дронами всех типов.

Сейчас эта сеть показала идеально чистую территорию вокруг дока № 3:

«Зона чистая. Условия оптимальны. ARA SALTA — в спущенном положении. Крышки ТА сняты. Шумоизоляция демонтирована. Доступ к ГЭУ открыт.»

Генерал кивнул:

— Ну что, Костя… посмотрим на пациентку?

Субмарина ARA Salta стояла у стенки эстакады дока как огромный тёмный кит, приваленный к борту промыслового судна. Корпус мокрый, швы запотевшие, следы коррозии — как шрамы на коже старого воина. Тип 209 — хорошая лодка, технологичная, тихая… если обслужена правильно и вовремя. А аргентинцы — не немцы. И точно не обладатели немецких комплектующих 1982 года.

Проблема была известна: вибрации всех без исключения дизелей; неправильная балансировка их валов; ударные шумы от гидросистем; старые резинотросовые опоры; негерметичность амортизационных кожухов; повреждение одной из гребных втулок; «клин» шумов на частоте 68–73 Гц — убийца скрытности. Это был кошмар любой подлодки.

Генерал тихо присвистнул ознакомившись с дефектной ведомостью представленной лидером ремботов.

— Даже я, далеко не подводник понимаю, что в таком виде её услышит даже полуслепой китобой с якорем вместо ГАС.

Я ответил:

— Согласен, но все это вполне исправимо.

На голограмме нейроинтерфейса загорелись информационные индикаторы: ремботы спустились на рельсовые тележки дока.

«Друг» активировал действия ремботов согласно составленного им технологического плана.

В канал посыпались сообщения: «Начинаем обследование. Микролидар — активен. Акустическая томография — активна. Голографическое моделирование… — ползунок начал показывать процент выполнения процесса, — 3 %… 14 %… 29 %…».

Через минуту прямо в воздухе над лодкой зависла изумительная трёхмерная проекция — схема «Сальты» с помеченными «красными зонами».

Генерал посмотрел как инженер, а не как разведчик:

— Да у них вал «гуляет» вовсю. И втулка убита в ноль. Плюс механический резонанс на насосах.

— И течь гидролиний, — подсказал «Друг».

— И разваленная виброразвязка, — добавил я.

Генерал вздохнул:

— Это не лодка. Это ведро с гайками.

Неизбежно наступила пауза.

— Но это мы все исправим…

Ремботы работали как рояльные мастера и ювелиры одновременно.

На одних была полировка винтов электроэрозией, метод, который в НАТО применялся на станках Rolls-Royce Syncrolap. В Варшавском договоре — пока только в лабораториях. В Аргентине — никогда. Но наши ремботы знали, как.

Они поднялись на уровень винтов, закрепились на магнитных лапах, и начали микроснятие металла электроимпульсами — ровно как мы делали на «Джульетте», только на этот раз намного точнее и быстрее.

В проекции «Помощника» поверхность лопастей стала: Микрошероховатость: 0,12 микрометра.

(уровень: американские «Sturgeon»).

Генерал тихо сказал:

— Такую поверхность британцы не услышат.

Другая команда ботов меняла виброгасящие опоры. Старые резинометаллические опоры снимали и ставили композитные, изготовленные ремботами на месте, но уже с фазированной структурой.

Принцип — как у амортизаторов «Акула» проекта 971. Но проще и эффективнее.

«Друг» отметил: «Акустическая отдача снижена на 58 %.»

Третья группа монтировала противофазную акустическая систему. Они встроили её в кожухи двух главных насосов и в базы дизелей. Это не глушитель, не подавление. Это — инвертор вибраций.

Генерал шепнул:

— Эта штука, если честно, запрещена в половине стран ОВД.

— А здесь? — спросил я.

Он по мальчишечьи улыбнулся:

— А здесь — никто не узнает.

Четвертая группа вела обработку корпуса составами на основе нескольких хитрых композитов, а заодно и галлия. Этот состав мягко «подравнивал» микрощели и микротрещины металла, чем резко понижал склонность к кавитации. А еще у него было одно побочное свойство, он повышал стойкость металла к действию ржавчины.

Закончив все положенные технологические операции мы подали питание, и лодка дрогнула.

Но очень, очень тихо. Без прежнего лязга и дрожи.

Я стоял внутри, в центральном посту. Генерал — рядом.

«Друг» вывел результирующие данные:

«ГЭУ на 40 % мощности. Шум: 41,8 дБ. (Уровень — между „Los Angeles Flight II“ и „Rubis-AMÉLIO“).»

Я сказал:

— Могё́м!

Генерал ответил:

— Не могё́м, а мо́гем!

Когда мы вышли на пирс, дождь уже закончился. Адмирал Хорхе Ануа́тти вызванный по рации, ждал нас в тени грузового крана. Форменный плащ на нём был мокрый, но лицо сухое — серьёзное и сосредоточенное.

Он произнёс тихо:

— Сеньор…

— Сеньор генерал, поверьте это сейчас не важно…

— Я слышал пробный запуск, не знаю, что вы сделали, но она… «дышит» как немецкая, совсем как новая.

Генерал протянул Измайлову руку:

— Она теперь тише, чем любая британская…

— Используйте это, адмирал.

Ануа́тти кивнул медленно, будто примерял эти слова к реальности.

— Аргентина не забудет этого никогда.

Но генерал жестом его остановил:

— Адмирал… Аргентина не должна знать про это, никто не должен.

Ануа́тти опустил взгляд:

— Конечно.

Когда мы уже шли к катеру из тени дока снова вышел он. Не так, как пришёл до этого — формально, аккуратно, по-военному. Нет. Теперь он шел быстро, почти нервно, будто подгоняемый чем-то, что сидит глубоко внутри настоящих моряков — чувством момента.

Он подошёл и еще раз протянул Измайлову руку:

— Сеньор… — его дыхание чуть сбивалось. — Это была… работа выше уровня немецких инженеров. И — быстрее. Гораздо быстрее.

Филипп Иывноыич кивнул спокойно:

— «Сальта» теперь может выйти в море. Это главное.

Ануатти обернулся на док, где в тусклом свете ламп корпус *Salta* блестел свежим покрытием, словно мокрая черная рыба. Он вдохнул, будто решаясь.

— Но есть ещё один вопрос. Очень важный. — Он сделал шаг ближе. — Я знаю, что это… просьба, выходящая за рамки нашей договорённости.

Генерал слегка приподнял бровь, давая знак: «говори».

Адмирал сжал кулак:

— «San Luis».

— Нам нужен ремонт её третьего дизеля.

— И — всё, что вы сделали на «Сальте». Все этапы модернизации.

Я обмер. Генерал тоже замедлил дыхание.

Ануатти продолжил, увидев, что мы молчим:

— Она сейчас стоит в походе,

Дизель № 3 вообще не работает из-за трещины в блоке, уже восемь лет. Да и шумность у лодки как у рыболовецкого сейнера.

И — да, я скажу прямо: в таком состоянии она практически бесполезна. Но остальные две лодки еще хуже.

Пауза.

— Но если вы сделаете с ней то же, что сделали сегодня… Они станут кошмаром для любого британского корабля. И аргентинский флот будет вам обязан так, как никто другой.

Генерал посмотрел на меня. Я уже видел в его взгляде знакомый вопрос:

«Костя, можем?»

«Надо — сделаем.»

— Хорошо адмирал. Отзывайте лодку из похода, что сможем — сделаем.

— Как с вами можно выйти на связь сеньор?

— Мы сами с вами свяжемся, когда «Сан-Луис» будет стоять на месте «Сальты».

— Тогда до встречи сеньор!

— До встречи адмирал.

Ночь уходила медленно. В доковом районе стояла влажная тишина, будто весь порт выдохся после тяжёлого дня. Запах раскалённого железа смешивался с солёным ветром из Ла-Платы.

Мы уже вышли в открытое море, атмосферник висел на высоте двухсот метров, ремботы были в контейнерах, «Друг» развернул маскирующие поля. Всё — идеальная операция: чисто, быстро, без следа. Когда «Друг» тихо сказал в канал:

'Рекомендация: лодке нужен новый ЦПУ и перепрошивка гидроакустики.

Полная модернизация — 7 часов.'

Генерал слушал внимательно.

— И?

«И… я считаю, что Аргентине лучше иметь две боеспособные лодки тип 209. Это создаст нагрузку на британские средства ПЛО и увеличит наши возможности по перекрытию районов.»

Генерал усмехнулся:

— Ты хочешь сделать их флот сильнее?

«Я хочу сделать ситуацию — управляемой.»

Генерал посмотрел на меня:

— Костя. Когда война — хаос. Наш главный инструмент — порядок. И пусть эта лодка станет ещё одной нотой в нашем оркестре.

А «Сальта», уже далеко за кормой — мокрая, чёрная, как оживший кит — тихо сияла в доковом свете.

Через трое суток, мы также как и в первый раз, подходили на катере к знакомому доку. Только ботов было больше. Достигнув цели они сразу же приступили к делу.

Через несколько минут от «Друга» в нейроинтерфейс пошёл поток данных: тепловые, виброакустические, магнитные сигнатуры «San Luis», в том числе собранные «Птичками» и зондами за последние дни.

«Друг» докладывал чётко:

«Дизель № 3: их-за деформация опорной пластины, образовалась трещина блока цилиндров. Износы в поршневой группе критические, местами до 0,6 мм. Разбалансировка коленчатого вала полная. Кавитационные повреждения винта. Шум на валу: 92 дБ на частоте 68–73 Гц.»

Я выдохнул:

— Понятно. Это ремонт не на несколько часов, на двое суток минимум.

Ануатти ответил по заранее развернутой полевой телефонной линии:

— У вас будет вся ночь. И весь следующий день. Док будет закрыт столько, сколько будет вам необходимо. Персонал — выведен и отправлен по домам до особого распоряжения администрации. Охрана внешнего периметра — наша. Документы — фиктивные.

Генерал тихо сказал:

— И вы готовы взять на себя ответственность?

Адмирал прямо, не юля и не подбирая лживых слов:

— Я беру на себя всё. Всё, что может понадобиться будет немедленно вам предоставлено. Только дайте мне лодку, которая сможет идти тихо.

И пауза полная тишина и лёгкий ветер с реки.

И вдруг — «Друг» тихо сказал в нейроинтерфейс:

«Рекомендую выполнить модернизацию. Вероятность влияния „San Luis“ на ход всего конфликта — критическая.»

Генерал тихо усмехнулся:

— Даже искин говорит «да».

Сообщил адмиралу:

— Хорошо. Мы сделаем это. Но с одним условием. Никто. Ни один офицер. Ни один механик. Ни один политик… Не должен знать, что было сделано и кем. Никогда. Даже после войны.

Голос адмирала зазвенел:

— Никто не узнает. — Никогда.

— Тогда, адмирал… готовьте оговоренную сумму.

— Sí, señor. — Ануатти бросил трубку мимо и побежал отдавать приказы.

Когда кто-то положил трубку на рвчаги, генерал тихо сказал мне:

— Костя…

— Вот сейчас мы реально вмешиваемся в историю.

— «San Luis» и «Сальта» это флот в миниатюре. Это копьё. И мы заточим его так, что британцы будут слышать всё что угодно, кроме него.

Тем временем «Друг» уже выводил список оборудования и материалов для ремонтных работ:

электроэрозионные блоки; виброопоры на композитах; акустическая система в сборе; термообработка втулок; ремботы 4–11; дополнительные масляные линии; нейтродиагностика корпуса; микроинвертор импульсов дизеля № 3.

Генерал усмехнулся:

— Ну что, Костя… Пойдём делать вторую тихую лодку Южной Атлантики.

Я выдохнул:

— Да, Филипп Иванович, идемте.

И мы пошли в ночь — туда, где на бетонной колыбели стояла потемневшая от времени, больная, но по-аргентински очень гордая подлодка «San Luis». Чтобы очень скоро превратиться в хищника.

Ночной дождь над Мар-дель-Платой в ту ночь был странным — плотным и тёплым. Свет прожекторных мачт расплывался в тумане золотыми овалами, а чёрный силуэт S-32 ARA San Luis казался живым — огромным, измученным животным, которому наконец дали шанс вдохнуть полной грудью.

«Друг» постоянно следил через нашу сеть охраны периметра за окружающей местностью и обстановкой на ней. Сеньор Алеман и адмирал держали слово: док был пуст, вся охрана выведена наружу, техперсонал отослан по домам под предлогом полной проверки электропроводки. Адмирал Хорхе Ануатти лично встал на ворота проходной у ворот дока, чтобы никто не сунулся.

Внутри же — тишина. И наш план.

Ео, что мы увидели — потрясло даже «Помощника». Внутрь лодки первыми вошли ремботы — «Крот» и «Геккон-3». Их оптика светила в узкую щель люка только в инфракрасном диапазоне — для наружного наблюдения, если бы оно было, это выглядело как обычная тьма.

«Друг» мягко комментировал:

'Акустическая карта готова. Трещина блока третьего дизеля — до 17 сантиметров длиной, со следами старой сварки. Крепления дизель-генератора № 3 нарушены на 8–12 мм. Вибрация корпуса превышает норму в три раза.

Филипп Иванович присвистнул:

— Латали, значит… Молотками и молитвами.

Это была правда. Его латали плохим металлом, кривыми швами, спешкой. Теперь мы смотрели на эту трещину вживую. Рембот «Крот» подполз к блоку так близко, что его лазерная линзовская головка почти коснулась металла. Скан пошёл вверх по спектру, и на экране всплыло детальное изображение: рваный сварочный шов, микропоры, следы перегрева, фрезеровка без выравнивания.

— Костя, — сказал генерал, — это не ремонт. Это издевательство.

Остальные два дизеля шумели, прыгали и гремели всеми трубопроводами. И наверняка они выдали столько шумов, что британцы слышали их как органный концерт.

Рембот начал работу с выпиливание старого металла. Он и остальные работали в абсолютной темноте — без звука, будто призраки.

— Начинаю электроэрозию, — сообщил «Друг».

Монотонный шёпот электродуговой головки прошёл по стальному блоку, снимая металл слой за слоем. И запах — через датчики — пошёл характерный: озон и горячее железо.

Пока полировали винт, на третьем дизеле трещину расчистили полностью. Выжгли старую сварку.

Сняли фаски. Сканировали пустой проём. Потом «Геккон» доставил из контейнера добавочный порошковый металл — сплав на основе никеля и хрома, который сейчас на Земле могли изготовить только несколько авиазаводов в США… но который мы изготовили на орбите за 15 минут в аддитивной печи.

Лазерный рембот начал строить новый фрагмент стенки блока — послойно, быстро и идеально.

Температура удерживалась с точностью до двух градусов. Каждый слой сканировался до затвердения.

Генерал смотрел на этот процесс как на чудо.

— Костя… если б им кто такое рассказал — они бы подумали, что это колдовство.

Через полтора часа блок цилиндров был как новый заводской, т. е. Идеальным, приятно шепчущим.

«Друг» дал справку:

«Деформация опорных рам — 11 мм. Установка новых виброплатформ — рекомендована.»

Ремботы выкрутили старые крепления и поставили «наши», гелиевого типа, с противофазными демпферами. Сейчас о таком даже не мечтали.

В дизельном отсеке уже смонтировали миниатюрную систему активного звукоподавления:

«Противофаза установлена. Акустическая подпись дизеля — ниже порога распознавания всеми британскими и американскими ГАС стоящих сейчас на вооружении флотов этих стран.»

Винт субмарины тип-209 крупный. Но тихий, только если новый. У San Luis же на лопастях были кавитационные «шрамы» — от швартов, от камней, просто от времени.

Ремботы применили электроэрозионная полировку в режим 2. Лопасти засияли как зеркало.

Не хром, не лак, а просто идеальный микрорельеф поверхности. Это было как сделать старой флейте новую душу.

Первый запуск мы с генералом слушали через «Птичку-12», зависшую над лодкой. АРА San Luis включила третий дизель……и ничего не было слышно. Даже вода в большой кастрюле с камбуза не дрожала.

Генерал улыбнулся впервые за весь ремонт:

— Ну всё, Костя. Мы им сделали лодку, которой у них никогда не было. Теперь — она не трещит, не гремит, не орёт как больной орган. Теперь это тихое и мощное оружие.

В доках пахло мокрой солью, старым маслом и жареным кофе, который кто-то из моряков забыл на буровой плите. Ночь была густой, как сгущёнка — даже прожекторы освещали только клочья тумана, а не пространство.

Через два часа после контрольного запуска, адмирал стоял у борта лодки — мокрый от дождя и шока. Он смотрел на свой San Luis, как на воскресшего родича.

— Señores… esto es imposible.

— Это возможно, — ответил генерал. — Но только для тех, кто умеет хранить тайны.

Ануатти поклонил голову.

— Можем ли мы… достопочтимый сеньор доверить вам ещё одно очень важное дело? «San Luis» была проклятием столько лет… Сегодня… она тише рыбы.

— Если не скажете никому, — сказал генерал. — То вы можете это дело обсудить… с сеньором Алеманом, а нам пора, у нас много дел…

Адмирал Хорхе Ануатти нервно ходил взад-вперёд перед нами. Он был взвинчен — но не раздражён, а возбуждён, как человек, который только что поверил в чудо и теперь хотел продолжения.

Рядом с ним стоял сеньор Алеман — аккуратный, чисто одетый, с чернильной ручкой «Pilot» в кармане и блокнотом, в котором он никогда не писал — потому что всё помнил.

— Señor… — адмирал остановился, втягивая воздух. — Я требую… нет. Я прошу. Нет. Я настаиваю!

Он быстро перекрестился — словно извиняясь перед Богом за свой голос.

— Две лодки типа «Guppy». *Santa Fe* и *Santiago del Estero*. Вы видели, в каком они состоянии. Вы видели, как работает «San Luis» сейчас. Мы… мы хотим того же.

Алеман спокойно поправил очки.

— Сеньор адмирал, наши друзья проделали сложную работу. Очень сложную. Уникальную. И, скажем прямо, невидимую. Он наклонился чуть ближе.

— За такую работу надо платить… Я так думаю…

Ануатти поднял голову, как будто на него плюнули.

— Pagar?(Платить?)

— Да.

Алеман щёлкнул замком на портфеле и достал маленькую бумагу. Положил на капот джипа адмирала.

— Два миллиона долларов за уже проведенные работы и по одному миллиону за каждую «ГУППИ». Итого четыре за все…

— Uno… qué?(- Один… что?)

— Один миллион за каждую «Guppy».

Молчание легло на док, как толстый матрос на койку — со всего размаха.

Адмирал медленно поднял глаза:

— ¿Un millón por estas… estas latas?(Миллион за эти… эти банки?)

— Не за лодки.

Алеман мягко улыбнулся.

— За то, чтобы они стали 'как San Luis.

Ануатти стоял минуту неподвижно. Потом снова перекрестился.

И сказал:

— Хорошо. Будет миллион. За каждую.

И ушёл — быстрым, злым шагом.

Через четыре часа мы с генералом подключились к «Птичке-9», зависшей под крышей ангара № 3.

Дождь закончился. Над доками стояла влажная жара, и бетон отдавал теплом. Из-за угла показался грузовичок с военно-морской базы. Остановившись, с него спрыгнул военный моряк. За ним — два матроса. За ними — ещё четверо.

И через минуту шестеро матросов, под присмотром седьмого тащили… два старых, расписанных кабинетной краской офицерских баула. Невероятно тяжёлых.

Ануатти вышел следом, прислонился к перилам и невинно сказал Алеману:

— Как вы просили, по миллиону.

Он поднял палец:

— За штуку.

Алеман не сразу понял. Он подошёл к баулам. Поднял крышку первого,..и отшатнулся.

Внутри были новенькие, хрустящие, ещё пахнущие табачной машинной типографской краской однодолларовые купюры. Тысячи. Десятки тысяч. Миллионы. Номиналом по одному доллару.

Адмирал развёл руками:

— ¿Qué?(Что? Что?) Вы сказали «один миллион» — я принёс один миллион. Одно-долларовых…

Он подмигнул:

— Es más patriótico, no?(Это более патриотично, не так ли?) Только настоящие аргентинцы платят долларами… но маленькими.

Алеман открыл второй баул.

Тот же море зелёной бумаги, как корм для сомов.

Ануатти хлопнул его по плечу:

— Si quieren de cien dólares(Если они хотят сто долларов) — платите за транспортировку. Это уже ваш вопрос.

Мы с генералом в Гаване дружно задыхались от смеха.

Филипп Иванович вытер глаза:

— Костя… это самый честный мошенник из всех, кого я видел в операциях.

— Я бы сказал: самый честный патриот, — ответил я.

Анеман смотрел на два баула, как на две морские мины с рогами.

— Это… один миллион?

— Два, — поправил Ануатти. — В каждом бауле

— За четыре лодки.

Он приложил ладонь к сердцу:

— Argentina paga sus deudas. (Аргентина выплачивает свои долги).

Пауза.

— Pero a su manera. (Но — по-своему).

Когда Ануатти ушёл, и Алеману матросы затащили баулы на катер, Филипп Иванович тихо сказал:

— Это… шедевр. Настоящий сюр. Захочешь, не забудешь! Но я хочу узнать, сколько они весят… чтобы потом нести это на своей совести.

Я рассмеялся:

— Один баул — около 36 килограммов приблизительно. Два — 72.

Генерал медленно произнёс:

— Ну что, Костя… похоже, Аргентина хочет модернизацию всерьёз.

— По одному доллару.

Часть деталей я всё равно достал быстро — не потому что рынок, а потому что ремботы могли сделать то, что обычный механик делал бы неделями. Резинки, втулки, мелкий крепеж, прокладки — это всё изготавливалось аккуратно, по месту, без фанатизма, но правильно и с нужной точностью. Я заранее составил «бытовую» легенду: якобы мы работаем с кубинскими мастерами, у которых есть доступ к токарным станкам и «старым запасам».

Ключевые вещи — насос, элементы карбюратора, некоторые детали тормозной системы — я всё-таки вытаскивал через официальные каналы. Пусть медленно, зато чисто. И это было важно: Рыжову нужна была «чистая» машина, а не повод для уголовного дела в чужой стране.

Пока шли детали, мы делали то, что можно: чистили магистрали, промывали бак, приводили в порядок электрику. В мастерской стоял привычный шум: лёгкое жужжание инструментов, редкий щелчок реле, шорох шкурки по металлу. В воздухе висела смесь растворителя и масла. Снаружи гудели цикады, и иногда издалека доносились голоса — кубинцы всегда разговаривали так, будто спорят, даже когда просто просят ключ на «тринадцать».

К вечеру третьего дня двигатель впервые «кашлянул». Не завёлся — просто дал понять, что он еще вполне «живой».

Я прислонился к крылу, вытер руки тряпкой.

— Живой, — сказал я вслух.

«Подтверждаю, — сообщил „Друг“. — Компрессия в пределах нормы. После настройки топливной и зажигания запуск весьма вероятен.»

— Спасибо, — буркнул я. — Прямо вдохновил.

И вот тут началась часть, которую я не просчитывал. В один из дней, ближе к обеду, когда жара уже стояла стеной, к воротам мастерской подъехала посольская «Волга». По звуку я понял это раньше, чем увидел: у этой машины был особый глухой «бас», как у человека, который привык ездить только по разрешению. Я вышел наружу и увидел её.

Жена Рыжова…

Она вышла из машины так, будто у неё в руках не дамская сумочка, а мандат на чрезвычайные полномочия. Лицо — спокойное, но это было то спокойствие, которое бывает перед скандалом.

— Константин, — сказала она без приветствия. — Я хочу посмотреть.

Я почувствовал, как внутри у меня поднимается холодная волна. Не страх — злость. Потому что мы же договорились: никаких визитов.

— Нельзя, — сказал я сразу. — Там работа. И техника.

— Я не трону, — ответила она. — Я просто посмотрю. Это же МОЯ машина!

Вот оно. «Моя».

— Это машина посольства, — поправил я. — И она будет может быть вашей, когда выйдет отсюда. Сейчас — нет.

Она сделала шаг к воротам. Я перекрыл дорогу. Без угрозы, просто встал так, чтобы дальше пройти было неудобно.

— Пустите, — сказала она, и в голосе появилась сталь.

— Не могу, — ответил я. — Там оборудование, которое не должны видеть лишние глаза. Даже ваши.

Она смотрела на меня секунду, две, три. Потом резко повернулась к водителю и бросила:

— Зовите Петра. Сейчас.

Я понял: начинается тот самый «вселенский скандал», о котором предупреждал Измайлов.

Через сорок минут приехал Рыжов. Вылез из машины, уже злой. Жена встретила его, как прокурор:

— Ты обещал мне, что я увижу, как делают мою машину! А он меня не пускает! Ты вообще понимаешь, как это выглядит?

Рыжов посмотрел на меня, и я увидел в его глазах раздражение, но не уверенность. Он не любил, когда его драконит жена на глазах у подчинённых — и это было видно.

— Костя, — сказал он тихо, — ну что тебе стоит?

Я вздохнул. И понял, что сейчас важно не победить, а правильно проиграть часть.

— Пётр Тимофеевич, — сказал я ровно. — Если она зайдёт в бокс — это будет ваш риск. Не её. Ваш. Потому что если кто-то потом узнает, что жена резидента видела то, что не должна, — отвечать будете вы.

Жена Рыжова вскинулась:

— Да что я там увижу? Гайки? Ключи? Масло?

Я посмотрел ей в глаза.

— Именно, — сказал я. — Гайки, ключи, масло. И вопросы, которые потом будут задавать вам люди умнее меня и вас вместе взятых.

Рыжов молчал несколько секунд. Потом понял, что я не шантажирую — я предупреждаю. И что скандал, который сейчас устраивает жена, в перспективе может стать проблемой персонально уже для него.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда так. Ты показываешь машину — но не бокс. На улице. Под навесом. Пять минут. И всё.

Я кивнул. Это было разумно.

Мы вывели Мерседес под навес. Он уже выглядел иначе: кузов отмыт, хром очищен, салон проветрен. Ещё не «как новый», но уже не труп. Пахло свежей кожей, чуть-чуть растворителем и тонким слоем воска на краске.

Жена Рыжова обошла машину кругом, провела пальцем по крылу.

— Уже лучше, — сказала она. И впервые за всё время улыбнулась — коротко.

— Он будет не «лучше», — сказал я. — Он будет надёжным. Это важнее.

— И красивым, — добавила она.

— И красивым, — согласился я. — Но красота — бонус. Надёжность — условие.

Рыжов стоял рядом и молчал. Он выглядел так, будто наконец получил то, чего хотел: контроль над ситуацией без прямого отжатия моей машины.

— Ладно, — сказал он жене. — Видишь? Делается.

Она посмотрела на него.

— Пётр, — сказала она тихо, но так, что я услышал. — Если ты ещё раз полезешь к нему с «кадровым вопросом», я лично сделаю тебе жизнь хуже, чем ЦРУ.

Рыжов кашлянул.

— Понял, — сказал он.

Я не удержался и подумал: вот это и есть реальная вертикаль власти.