Беглый в Гаване 5

Глава 16

«По косвенным признакам источником 'материала» выступает одна PR-структура из Вашингтона, — добавил «Друг». — У неё есть типовой пакет: журналист, «эксперт», два политика, затем письмо в комитет. Вероятность оплаты третьей стороной — крайне высокая.

Филипп Иванович усмехнулся.

— Красиво. Вчера они продавали страх. Сегодня — мораль.

Я провёл пальцем по телетайпной ленте, ощущая шероховатость бумаги. Смешно: в подвалах Гаваны мы ловили «крота» по кабелям, а здесь нас ловят по ассоциациям. По словам. По картинкам.

— Ладно, — сказал я. — Давайте по порядку. Что они хотят?

Генерал поднял поднял взгляд.

— Остановить сделку. Или заставить нас оправдываться. Или — раскрыть цепочки финансирования. Любой вариант им подходит.

— А кому «им»? — уточнил я.

В комнате повисла пауза. Тот самый момент, когда каждый думает о своём: кто — о конкурентах на рынке камней, кто — о спецслужбах, кто — о людях Камило, которым тоже могло не понравиться, что «белая сеть» забирает у них воздух.

Я не успел ответить — одновременно в нашиши головы пришел вызов от коммуникатора Мюллера. Генерал «снял трубку», и слушал несколько секунд, и его лицо стало ещё более собранным. Хотя я в стороне не остался…

— Да… понял… нет, мы не отменяем… да, подготовьте… — он «положил трубку» и посмотрел на нас. — Слышал? Ему звонили Нью-Йорка. В холле Alp Jewels уже стоят люди с микрофонами. Они хотят комментарий «прямо сейчас».

— Сейчас, — повторил я, словно впервые попробовал это слово на вкус. — Как всегда.

Я встал, подошёл к окну. Внизу, к моему удивлению была мокрая улица, люди с зонтами, трамвай — всё шло своим порядком. Куба и Швейцария не знали, что только что началась маленькая информационная война.

— Филипп Иванович ты бы сказал: «Не оправдывайся — атакуй»… — произнёс я вслух и сам удивился этому. Внутри меня, кажется, включился генерал.

«Связь с генералом доступна, — ехидно подсказал „Друг“, почти буднично. — Рекомендую: короткий доклад. Он оценит политические риски.»

Я кивнул и начал. Он дал ответ не быстро, а слишком быстро для обычного человека:

— Слушай, — голос Измайлова звучал ровно, как всегда, — это не про ювелирку, Костя, — сказал он. — Это про контроль. Они боятся, что мы создали мост: деньги — логистика — смысл. Ювелирка для них понятнее, чем медицина. Поэтому и бьют по ней.

— Они хотят, чтобы мы начали оправдываться. Чтобы мы раскрывали цепочки. Чтобы мы замедлились.

— Значит, не оправдывайтесь, — ответил генерал. — Переверните вопрос. Пусть оправдываются они.

— Как?

— Очень просто. Публично. Спокойно. С цифрами. Просто скажите им: «Да, мы покупаем розницу. Потому что деньги от роскоши идут на дешёвые лекарства и операции там, где их сейчас нет.» И добавьте: «Если кому-то это не нравится — спросите, почему им не нравится, что бедным помогают.» Всё. Дальше они будут выглядеть людоедами.

Я услышал в его голосе ту самую железную уверенность, которая обычно появлялась, когда он видел поле боя.

— И ещё, — продолжил он. — Найдите, кто оплатил этих клоунов. Не для суда — для понимания. Политика любит факты.

Разговор на этом оборвался, оставив после себя тихий гул в голове.

Я вернулся к столу.

— План простой, — сказал я. — Мы не защищаемся. Мы объясняем, почему это логично. И мы делаем это так, чтобы их вопрос звучал мерзко. «Почему вы спасаете людей на деньги от украшений?» — вот так.

По трансляции мне было видно как Мюллер медленно кивнул.

— Это честно, — сказал он. — Мы действительно хотели направить прибыль на медицину.

— Тогда нам нужно говорить не «мы купили сеть», — добавила Элен, — а «мы создали канал финансирования медицины». Люди должны услышать слово «медицина» раньше, чем слово «ювелирка».

Вальтер поднял палец.

— И цифры. Им нужны цифры. Не все, конечно, — он усмехнулся, — но достаточно, чтобы это выглядело прозрачно. Процент прибыли, который идёт на программы. Списки проектов. Фотографии клиник. Дети. Операционные. Белые халаты. Смотрите: «Белая река в белые халаты», как вы любите.

Я бросил на него взгляд.

— Ты это сейчас серьёзно? — Уточнил через коммуникатор.

— Абсолютно, — сказал он. — Их оружие — картинка. Мы ответим картинкой. Только настоящей.

«Дополнение, — вмешался „Друг“. — Я сопоставил фразы из телевизионного сегмента и статьи. Общая структура риторики совпадает с шаблоном PR-агентства „Harrington Blythe“. Их предыдущие кампании: атаки на благотворительные фонды с финансовыми инструментами. Вероятный заказчик — игрок рынка драгоценных камней или конкурент в рознице.»

Пятничный вечер в Эмдене был как всегда шумным, но док — неуклонно вымирал. Рабочие расходились по домам; те, кто задерживался, делали это больше по инерции, чем по обязанности. Пахло машинным маслом, морским ветром и свободным временем, которое уже стояло у ворот.

Я наклонился к генералу и тихо сказал:

— Если мы собираемся увести её за одну ночь, то она должна уйти идеально. Не как корабль, который выкрали, а как корабль, который прошёл плановое обслуживание у немцев. Причём лучше, чем у немцев.

Измайлов посмотрел на меня боковым взглядом — это был тот редкий момент, когда он оценивает не идею, а самого человека.

— Что именно? — спросил он.

— Всё как и с аргентинскими лодками, так, чтобы лодка стала тише и надёжнее. Плюс очистка всех топливных цистерн. Второе — замена масла на синтетику. Третье — ревизия клапанов. Четвёртое — быстрый осмотр дизелей, чтобы убрать заводские грязевые пики. Немцы часто спешат перед выходными. Мы этим и воспользуемся.

Генерал хмыкнул:

— То есть ты хочешь устроить здесь маленький немецкий «плановый регламент», но нормальный, а не их пятничное «да ладно — на следующий раз».

— Именно. И пока они расслаблены — никто даже не поймёт, что лодку кто-то трогал. Наоборот, они скажут «кто-то из дневной смены всё за нас доделал».

Измайлов потёр подбородок.

— Ты уверен, что ремботы справятся под водой?

— Они справлялись и с более грязными лодками, Филипп Иванович. Как говорил один аргентинский подводник — «если техника тихая, то полбоя уже выиграно». А эту лодку мы сделаем тише всех их немецких собратьев.

«Санта-Круз» была у западной стороны причала, у полузатенённого участка, куда ночью редко заглядывали даже прожектора. Это место было очень удачным, как специально: прямой подход к фарватеру, минимум препятствий, минимум людей.

Я протянул генералу планшет с тепловой картой.

— Вот она, — сказал я. — Лодка на воде. Вокруг — тишина. Идеальное место и время.

Измайлов нахмурился, изучая отметки.

— И здесь ты хочешь провести… «частичное техническое обслуживание»?

— В выходные — да. Пока всё расслаблено. Пока никто не ждёт чудес, особенно со стороны.

Генерал усмехнулся.

— Ну что ж, Костя. Раз ты так рвёшься — давай проверим, как работает твой «немецкий субботник».

Я мысленно дал команду «Другу». И почти сразу — чёрные силуэты ремботов высунулись из тени атмосферника, спустились в воду и, растворившись в её глубине, поплыли к лодке.

У них было одно качество, которое я особенно ценил: они умели работать, как хирурги, — молча.

Ремботы двигались вокруг корпуса с грацией хищных рыб. Их оптические «глаза» перебегали по швам, сварочным линиям, лючкам, кожухам. Они искали слабые места — и находили.

Один из них подтянулся магнитными лапками к корме и начал процедуру, которую мы уже отработали на аргентинских «Гуппи» и на «Сальте».

— Оценка виброшумового фона, — сообщил «Друг». — Присутствуют паразитные пики на частоте 57 герц. Источник: кожух водомётного насоса.

Рембот достал тонкий вибронож и снял две микроскопические «стружки» металла — толщиной меньше бумажного листа. Кожух сел на место идеально. Пик исчез.

— Готово, — сказал «Друг». — Корпус звучит ровно.

Второй рембот пролез под лёгкий корпус и выпустил узкую ленту акустического покрытия — она легла точно в ту нишу, где немцы недокрасили слой звукопоглотителя.

Третий рембот поднялся к рубке, где под декоративной панелью нашёл неостывший модуль блока управления освещением — источник едва уловимого электрического гула.

— Подавляю, — сказал «Помощник».

Маленький конденсатор лёг на место, и гул исчез.

Генерал наблюдал за всем это молча. Но я видел, как он чуть медленнее стал дышать — это был его фирменный способ восхищаться.

— Они работают так, как будто лодка — их собственная, — тихо сказал он.

— Так и есть, — ответил я. — Для ремботов нет разницы между «Сан-Луисом», «Сальтой» или TR-1700. Они приводят корпус к идеалу.

После проверки корпуса ремботы поднялись выше и занялись забортной арматурой:

подтянули контргайки, смазали клапаны, выровняли два кронштейна, подрезали выступающий сварочный участок, который мог давать лишний шум в слое.

Когда «Друг» сообщил:

— Уровень акустической заметности корпуса снижен на 37 процентов.

Генерал кивнул:

— Теперь это подлодка, на которую не страшно положиться.

И лишь после того, как корпус стал «звучать» как единый гладкий объект, мы перешли к топливным цистернам.

«Помощник» вывел на голограмму схему «Санта-Круз»: двадцать две топливные цистерны в лёгком корпусе, соединённые трубопроводами, которые немцы обожали делать сложными, но при этом — стандартизированными до идиотизма.

— Процедуру запускаю, — сообщил «Друг». — Ремботы начали очистку.

Здесь уже было красиво. Первый рембот крепился магнитными лапками к днищу и раскрывал в стороны два «лепестка» — микрокавитационные насадки. Они создавали тончайшие пузырьки, которые под давлением в буквальном смысле стирали осадок, шлам, металлическую пыль и остатки старой солярки со стенок цистерн. Ни звука. Ни брызг.

— Уровень загрязнений — высокий, — комментировал «Друг». — Немцы торопили испытания, не проводили нормальной промывки.

— Отлично, — сказал генерал. — Значит, мы будем первыми, кто приведёт это чудо в порядок.

Вторая группа ремботов занималась клапанами: проверяли их работу, чистили, смазывали. Рембот-«паук» запускал внутрь тончайший эндоскоп с набором мини-щёток. Он проходил по всем магистралям, как будто делая эндоскопию корабля.

— Цистерны готовы к приёму топлива, — доложил «Друг». — Объём: наполнить до 96 процентов, для компенсации расширения.

Генерал кивнул.

— Дальше.

Рембот «Омега» поднялся в отсек машинного отделения. Под люком стоял тот самый дизель, ради которого аргентинцы в РИ ночами выписывали матросов на ремонтные вахты.

— Начинаем слив старого масла, — произнёс «Друг».

Магнитная рука рембота легла на сливную пробку. Лёгкое движение. Масло пошло тонкой чёрной струёй — густое, старое, с металлической взвесью. Продукт нескольких месяцев хранения.

— Не просто замена, — напомнил я. — Нам нужна чистая камера.

Рембот распылил внутри картера тонкий туман из растворителя на основе фторкарбонов. Осадок поднялся. Второй рембот собрал его в фильтрующую капсулу. Камера стала чистой, как новая.

И тогда третий рембот начал подачу синтетического масла. То самого — с добавкой, которую мы использовали на «Сальте» и «Сан-Луисе».

— Присадка активирована, — сказал «Друг». — Образование стеклоподобной плёнки начнётся через восемнадцать минут.

Генерал нахмурился:

— Это то самое покрытие, из-за которого дизель «Сальты» стал работать тише турбины?

— Да, — ответил я. — Оно уменьшает трение почти до нуля. И ещё — почти полностью убирает акустические пики.

Генерал медленно кивнул:

— Это будет уже не немецкая лодка. Это будет ваша… — он поправился, — наша.

Теперь мы приступили к самому наглому. Как сказала одна умная женщина: чем нуждаться и просить, проще спз#ить и молчать…

Мы поднялись над причальной зоной. На берегу — длинный металлический короб продуктопровода, который немцы использовали для перекачки топлива между складами и танкерами.

Рабочие здесь были в самом расслабленном состоянии «пятница, 22:40»: чай, сигареты, разговоры о футболе. По сторонам никто не смотрел.

«Птичка-19» зависла над распределительной будкой.

— Начинаю подделку сигнала, — сообщил «Помощник». — Тревога давления. Программа промывки линии.

Дежурный внутри даже не встал — просто нажал зелёную кнопку: Freigabe — «разрешить».

Секунда спустя крышка люка продуктопровода поднялась — будто сама собой.

Ремботы уже были там.

Один аккуратно поставил адаптер — металлическую муфту с внутренним фильтром.

— Фильтрация активирована: шесть ступеней. Удаление воды, парафинов, оксидов.

Второй рембот добавил присадки — пакет «Ecto-S», который мы разработали под океанические походы:

• стабилизатор вязкости,

• антикоррозийный ингибитор,

• оксигенатор для лучшего воспламенения в холодной воде.

Третий открыл клапан подачи. Топливо пошло в цистерны «Санта-Круз». Тихо, чисто, без единого запаха на поверхности.

— Заполнение 12 процентов… 25… 40…

На четырёх десятках процентов генерал тихо произнёс:

— Они никогда не поймут, что их топливо ушло в подлодку.

— Оно и не ушло, — сказал я. — Оно стало лучше. Немцы даже не заметят разницы.

Через двадцать минут цистерны были полны. Ремботы закрыли люк, стерли следы, вернули давление в норму.

— Всё, — произнёс «Друг». — Лодка заправлена. Дизеля на синтетике. Магистрали очищены. Присадки распределены равномерно.

Генерал смотрел на голограмму долго.

— Костя… — сказал он тихо. — Когда мы её возьмём, она будет готова выйти в океан сразу?

— Да, — ответил я. — Она уже готова. Она лучше, чем была несколько часов назад. И никто этого не знает.

Генерал медленно улыбнулся — тем редким выражением, которое означало: план обрёл форму.

— Тогда завтра в субботу… — сказал он, — начинаем следующий этап.

Полигон выбрали под Гаваной. Невысокие холмы, участки редкого леса, куски размытой грунтовки. Жара к полудню поднималась так, что воздух над землёй дрожал. Пахло пылью, соляркой и потом.

Сводный батальон: кубинская рота, советский взвод — чтобы сравнить сразу две школы. Их разделили случайной жеребьёвкой: первая группа — контрольная, вторая — «энергетическая». Оба офицера знали, что участвуют в эксперименте, но не знали в каком. Для бойцов это было просто очередное учение «с дополнительным питанием».

— Марш-бросок двадцать километров с полной выкладкой, — объявил кубинский майор, показав на карту. — Потом полоса препятствий, стрельбы, ночное дежурство. Спать нельзя. Еда — по норме, но без добавки. Вода — по погоде. Утром — повторный марш и стрельбы.

«Я негласно повесил на каждого парня сенсорный комплект, — сообщил „Друг“ где-то с высоты. — Пульс, давление, температура, механическая нагрузка. Данные идут на меня, потом — „Помощнику“. Будет чем порадовать докторов.»

Напиток выдавали как «специальный рацион». Контрольной группе — обычную воду и стандартный компот. «Энергетикам» — по бутылке модифицированной безалкогольной Ром-колы. Лёгкая дозировка для начала, потом, ближе к ночи, будет ещё одна.

Я шёл с генераломи и подполковником вдоль колонны, дыша тем же горячим воздухом. Ступни в берцах быстро заметили, что это не прогулка.

Первые километры разницы не было почти никакой. Молодые солдаты и так полны сил. Но ближе к середине дистанции «энергетическая» группа всё ещё шла ровным шагом, а в контрольной начались привычные мелочи: кто-то запел, чтобы отвлечься, кто-то ругнулся, кто-то уже начал «экономить дыхание».

«Средний пульс у „энергетиков“ выше, но вариабельность меньше, — комментировал „Друг“. — Мышечная усталость по данным акселерометров — ниже. Они держат строй плотнее.»

На полосе препятствий разница стала еще более заметной. «Энергетики» шли более собранно, меньше промахивались на бревнах, быстрее преодолевали рвы. Один советский сержант из контрольной группы, спрыгнув, сел на корточки и пару секунд был не в состоянии подняться.

— Ничего, товарищ капитан, — выдохнул он своему командиру. — До утра ещё доживём.

Ночью, когда солнце ушло, но не стало прохладнее, бойцов выстроили в цепочку, раздали наряды по постам. «Энергетикам» — вторая доза напитка. Контрольной группе — сладкий чай.

Я пошёл к одному из постов, где стояли двое кубинцев из «нашей» группы. В темноте светились только их циферблаты и красные огоньки сигарет на соседнем посту.

— Cómo te sientes? — спросил я одного, поигрывая фонарём.

— Como si hubiera dormido una siesta, — пожал плечами тот. — Как будто поспал часок. Ноги устали, но голова — ясная.

«Реакция адекватная, — отметил „Друг“. — Но уровень агрессии по микронавигации взгляда — чуть выше. Они быстрее реагируют на любой шум.»

К утру картинки начали меняться. На повторном марше «энергетики» всё ещё держались лучше, чем контрольная группа: шаг ровнее, дыхание не сбито. Но уже на стрельбище стало видно цену.

У контрольных — растерянность, но и какая-то естественная «усталостная честность»: те, кто вымотался, стреляли плохо, но спокойно. У «энергетиков» руки дрожали реже, но после каждого промаха по лицам проходила вспышка злости, как будто кто-то внутри кричал: «Ты должен лучше». Трое матерились сквозь зубы так, будто им подложили не те патроны.

«На откате уже вылезает раздражительность, — констатировал „Друг“. — Если сейчас остановиться и дать им отоспаться хотя бы двенадцать часов, всё пройдёт. Если заставить держать режим ещё сутки — будут срывы, агрессия, нервное истощение.»

После финального контрольного рубежа одного солдата из «энергетической» группы вырвало прямо у бруствера. Он отмахнулся, что «просто перегрелся», но по его взгляду я видел этот лёгкий провал — когда нервная система говорит: «Хватит», а тело ещё пытается делать вид, что слушается приказов.

Разбор устроили вечером, когда полигон замолчал и только кузнечики взяли слово. Мы сидели в маленькой комнате штаба — я, генералы, кубинский врач в толстых очках по фамилии Альварес и тот же подполковник.

На столе — графики, распечатанные «Другом» и «Помощником»: пульс, давление, скорость реакции, количество ошибок на стрельбище.

— Объективно, — сказал подполковник, постукивая карандашом по линиям, — «энергетическая» группа показала лучшее удержание показателей в течение первых двадцати четырёх часов. Марш, полоса, первая стрельба — статистически значимое преимущество. Ночью — тоже. Утром, на повторной нагрузке, начался откат. Но даже в откате они выполняли задачи на уровне или чуть выше контрольной группы. Цена — раздражительность, резкий спад после снятия нагрузки.

— Клинически, — добавил Альварес, — усталость у них наступила позже, но ударила сильнее. Психика — как резина: если тянуть, она держится, а потом хлоп — и деформация. Я бы не хотел видеть таких людей в толпе мирных, скажем так, мероприятий после трёх суток на этой штуке. Но если говорить о боевой обстановке…

Он развёл руками.

— В бою такой препарат спасёт жизни, — сказал кубинский генерал. — Если вовремя включить и вовремя выключить. Если б у нас в Африке была такая штука, пару засад наши бы прошли без лишних потерь.

Я смотрел на графики и чувствовал знакомое ощущение: как в те моменты, когда ты держишь в руках слишком мощный инструмент.

— Любой «вовремя», — сказал я, — через пять лет станет «постоянно». Я уже видел это… и у вас, и не у вас. Сначала — «только спецназу», потом — «только лётчикам», потом — «ну давайте дадим ещё танкистам, у них тоже тяжело». А потом это оказывается в части, где командир любит, чтобы его бойцы показывали «особую выносливость» перед проверкой. Так начинались многие зависимости. Не обязательно химические. Организационные тоже.

«Статистически, — вмешался „Друг“, — вы полностью правы. Если дать доступ к стимулу широкому кругу, в течение пяти — семи лет он становится нормой. Исключения крайне редки.»

Подполковник поморщился.

— Мы и так постоянно воюем с желанием командиров «дать что-нибудь для бодрости», — сказал он. — Лекарство по приказу — это удобный инструмент для тех, кто не умеет планировать.

Генерал Измайлов некоторое время молчал, потом решительно отодвинул графики.

— Значит так, — сказал он. — Формулу фиксируем как резервную. Не для полков, не для дивизий. Для отдельных спецопераций, когда у тебя есть чёткое окно: сутки, максимум двое, и ты точно знаешь, что потом люди уйдут в глубокий отдых под наблюдением врачей. В остальное время это — закрытый сейф. Ключ — у ограниченного количества людей.

Он посмотрел сначала на подполковника, потом на меня.

— Ни один командир батальона, ни один политрук не должен иметь возможность сказать: «Налейте-ка моим ребятам этого чудо-напитка перед учениями». Согласны?

— Медицински — да, — сказал Альварес. — Политически… вы будете за это ещё долго слушать жалобы, что «у соседей есть, а у нас нет».

— Пусть, — отрезал генерал. — Лучше я буду слушать жалобы, чем потом смотреть на поколение, которое не умеет уставать без бутылки.

Я кивнул. Внутри всё равно скреблось: мы только что придумали ещё один способ сделать людей сильнее, но не свободнее. Но это уже был не вопрос сегодняшнего вечера.

Уже когда мы расходились, генерал задержал меня у двери.

— Мы ещё одну штуку упускаем, — сказал он тихо. — Ты всё правильно говоришь про откаты и зависимости. Но если уж мы идём в эту сторону, надо думать не только о том, как их «включать», но и о том, как грамотно «выключать».

Я остановился.

— То есть?

— Ты сам говорил про препарат и про протоколы восстановления, — напомнил он. — Если боец провёл «длинный день» на своём энергетике, он не должен просто идти спать в казарму. Он должен попадать в руки тех, кто умеет вернуть его физиологию и голову на место.

«Я могу построить восстановительные протоколы, — тут же сказал „Друг“. — Комбинация препарата в микродозах, инфузий, витаминов, режима сна. Если подключить Фонд „Долголетие“, можно оформить это как часть программы управления человеческими ресурсами в экстремальных условиях.»

Генерал продолжил вслух то, что «Друг» уже рисовал в моей голове.

— Представь, — сказал он, — боец отработал трое суток в аду — будь то джунгли, затонувший корабль или город после землетрясения. Не важно. Вместо того чтобы просто «отоспаться», он попадает в модуль восстановления. Там ему дают смесь твоего препарата, витаминов, нормальное питание, контролируемый сон. Через трое суток он не просто живой, а действительно восстановленный. Это — и медицина, и политика. Люди будут знать, что их не просто выжимают, а ещё и чинят.

— И это всё ляжет под «Долголетие», — догадался я. — «Программа продления активной жизни в условиях стресса».

Генерал усмехнулся.

— Они там в своих Альпах любят говорить про «управление ресурсом человека», — сказал он. — Так давай покажем им, как это выглядит, когда ресурсы — не только богатые пенсионеры, но и сержант из провинции Сьего-де-Авила.

Я посмотрел на графики ещё раз. На красные линии, зелёные, чёрные. На маленькие зубчики, означающие чьё-то сердцебиение.

— Ладно, — сказал я. — Тогда в следующей серии экспериментов нам придётся не только гнать людей до предела, но и вытаскивать их назад. И смотреть, что делает с их сердцем и мозгом препарат. И как долго мы можем позволить им жить на этих качелях.

«Я уже начал собирать данные, — тихо сказал „Друг“. — И у меня есть пара идей, как сделать так, чтобы качели были не такие крутые.»

— Главное, — добавил генерал, — чтобы в какой-то момент мы не превратили всю страну в полигон. Иначе от нас самих останутся только графики.

Он потушил сигару в железной банке, которая служила пепельницей, и вышел в коридор. Там пахло пылью, солдатскими ботинками и ночной сменой. Где-то далеко, на границе видимости «Помощника», шли по своим маршрутам минисубы и грузовики. А мы здесь, в маленькой комнате штаба, только что решили, что научимся делать солдат «длинного дня» — но попытаемся не забыть, что у любого дня должен быть конец.