Белогорская крепость

ПОГОВОРИМ О ЖАНРАХ

О литературных жанрах последнее время много пишут. В частности, речь идет о произведениях на историческую тему. Среди них: а) исторические исследования, б) исторические романы и в) исторические фантазии. Одни критики считают, что авторы романов имеют право ради своих художественных целей смещать даты и сталкивать лиц, живших в разное время. Другие критики с этим не согласны. Что касается «исторических фантазий» (недавно родившийся жанр), то возможности их авторов поистине безграничны. С этим, однако, тоже спорят. Подобные дискуссии очень оживляют страницы газет и журналов.

Не следует, думается, оставаться в стороне и фельетонистам. Предлагаю тему: жанры устных бесед, в частности телефонных. Беседы, ведущиеся по домашнему телефону, — один жанр, по телефону служебному — другой. Раскованность, свободный полет мысли и фантазии — признак первого жанра. Лаконизм и насыщенность информацией — признак второго. Однако есть и третий, который я бы определила как лапидарный. Лапидарность, как известно, означает: сжатость, выразительность.

Пример. Вы набрали номер, попросили к телефону Петра Петровича и в ответ услыхали: «Его нет». Вариант: «Нет его!» Трубка мертвеет.

Итак: Петра Петровича нет. Скончался? Если да, то скоропостижно, ведь еще вчера вы с ним виделись. Инфаркт? Увезен в больницу? Не будем поддаваться мрачным мыслям! Петр Петрович отбыл в командировку. Уехал в отпуск. А быть может, проще? Он: а) в театре, б) в кино, в) в гостях. Еще проще: вышел прогулять собаку. И самое простое: он дома, принимает душ.

Вон сколько возможностей таится за словами «Его нет». Сжатость налицо. Выразительность тоже. Ибо, если вдуматься, подтекст тут таков: «Отстаньте!», «Отвяжитесь!»

Если судьба Петра Петровича вам небезразлична или если он нужен вам до зарезу, рискните набрать номер еще раз и попробуйте выяснить: когда он вернется? Ответ: «Не в курсе!» Вариант: «Он мне не докладывает!» Трубка вновь мертвеет. И все же вы убедились: если Петр Петрович куда-то и отбыл, то хотя бы не в свой последний путь…

Полагаю, что лапидарный жанр рожден в коммунальных квартирах. Их у нас становится все меньше, чему следует только радоваться. Но я с изумлением замечаю, что некоторые авторы и статей, и романов огорчены исчезновением коммунальных квартир. Эти авторы утверждают, что коллективное пользование телефоном, кухней, ванной и прочим рождает у тех, кто вынужден все это делить, чувства солидарности, взаимопомощи и даже любви друг к другу. Спорить не буду, случается всякое, скажу лишь, что мне в подобных ситуациях приходилось наблюдать рождение чувств совершенно иных. Но вернемся к жанрам.

Коммунальная квартира. Настенный телефон как раз напротив двери вашей комнаты. Звонят беспрестанно, спрашивают не вас. А подходите вы — вам всего ближе и вы сами ждете звонка. Вот здесь, думается, и возник лапидарный жанр. Сначала более или менее спокойно: «Его нет». Это правда — вы видели, что Петр Петрович куда-то ушел. Затем уже окрик человека раздраженного: «Нет его!!!» Звонят вторично. Надо же, какая настырность! Можно вообще швырнуть трубку. Но вы вежливы. Отвечаете: «Не в курсе!», «Он мне не докладывает!» И это правда: с Петром Петровичем и его женой вы уже год не разговариваете.

Я, разумеется, лапидарный жанр не защищаю, лишь пытаюсь выяснить его истоки, понять, где он уместен, а где нет. Согласна, что нигде не уместен, однако, если подобные ответы слышатся из общего телефона крупной коммунальной квартиры, надо вообразить обстановку, понять и простить. Но если Петр Петрович живет в квартире отдельной и кратким «его нет!» ограничиваются жена, дети и внуки, — это понять уже труднее. В чем дело? Внуки коммунальных квартир и не видывали. Дети зачастую тоже. Быть может, так издавна привыкла отвечать мама, проведшая в общей квартире детство и юность. Дети с внуками это слышали, в подтекст не вдумывались и полагают, что это нормально. Кстати, и мама в подтекст не вникала. И она это с детства слышала, притерпелась и тоже сочла нормой.

Секретарши, отвечающие по телефону служебному, должны, казалось бы, работать в соответствующем жанре: лаконизм и информация. Но увы! И они нередко прибегают к жанру лапидарному. А ведь дозвонились вы не сразу. Занято, занято и опять занято. Наконец прорвались! Попали! Зачем? А чтоб услышать: «Его нет!» Если вы способны проявить незаурядную настойчивость, то путем еще двух-трех звонков вы, быть может, выясните, что Петр Петрович жив и здоров. А нет его, ибо он: а) выехал в другую организацию, б) находится у директора, в) отлучился в соседнюю комнату или же просто пошел мыть руки.

Почему же некоторые секретарши пользуются этим сжатым и выразительным, но совершенно для их работы непригодным жанром? Думаю — просто по незнанию, по неумению разобраться в жанрах. Наша критика занимается высокими материями, все выясняет, к какому жанру отнести то или другое произведение, что может и чего не может позволить себе автор, а вот что позволяют себе люди в жанрах устных, — это критиков не касается. Ну правильно. Не их дело. Но кому-то надо этим заняться! Для начала хотя бы провести четкую границу между жанрами телефонных бесед — домашних и служебных. Границы эти, как я нередко убеждалась, совершенно стерты! Пример.

В одном учреждении (издательство, редакция, авторские права — неважно!) к концу года спохватились, что мне чего-то недоплатили. Звонок по телефону.

— Квартира Ильиной? Позовите кого-нибудь из наследников.

— Простите?

— Ну, кого-нибудь из родственников покойной.

— Но позвольте… Я… Я пока еще…

— Это что? Это вы сами говорите? Да? Ну надо же! (В сторону: «Лена! Лен! Она живая, оказывается!» — Слышны изумленные крики Лены.) Подумать только! А вы у нас в картотеке покойников!

— Что ж. Бывает. Но я тут ни при чем.

Запальчиво:

— А я разве при чем? Я, что ли, вас туда вписала? Не мой почерк. И Лена вам скажет, что не мой! Да сами можете приехать убедиться.

— Зачем? К тому же я не имею удовольствия знать ваш почерк.

— Это надо же! Пишут что попало, а мы расхлебываем! Значит, так: вам причитается… Ой, да что я! Вам теперь не со мной… Я только с покойниками разговариваю! То есть, с этими, с наследниками. Вам надо с Леной. Лен! Возьми трубочку!

Лена поначалу восклицала: «Ох, надо же!», «Это подумать только!» «Чего пишут, сами не знают!» Затем перешла к изложению одного похожего случая из ее практики. Только там было наоборот: кто-то в картотеке числился живым, а сам-то давно был на кладбище. Такая была волынка, пока все это выяснили и наследников разыскали. Привыкнув наконец к мысли, что я в самом деле жива, Лена приступила к делу. Но, впрочем, она была еще не в курсе. Перенесет меня в свою картотеку, все уточнит и будет звонить снова.

Прошу понять меня правильно. Я ни в чем не обвиняю этих двух молодых (судя по голосам) женщин. Верю, что в путанице с картотеками их участия не было, напутал кто-то другой. И на это не сержусь: не со зла ведь путали. Обыкновенная история: заполняли карточку, а думали о другом: что купить и чего не забыть. С кем не бывает? Некоторые, быть может, скажут: бестактность! Сначала выясни, жив человек или нет, а потом уж звони! Но и тут я никого не осуждаю. Дел много и служебных, и домашних, когда там выяснять? Что написано, тому и веришь. А вот учреждению, откуда раздался звонок, я так даже очень благодарна. Не обсчитали, не удержали, не вычитали, а напротив — стремились доплатить. Новость, следовательно, мне сообщили приятную, ну а то, что заодно причислили к покойным, — это легкое недоразумение, которое нетрудно устранить.

Двух моих молодых телефонных собеседниц упрекнуть можно лишь в одном: они спутали жанры. Эмоциональность, свежесть и непосредственность реакций, выраженная в разнообразных восклицаниях, — все это вполне уместно в беседе, ведущейся по домашнему телефону с добрыми знакомыми. Но уместна ли эта живость в разговоре с человеком незнакомым в трубку телефона служебного? Думается, что нет. И стоит ли в эту трубку рассказывать всякие курьезные, но к делу не относящиеся истории? И тут думается, что нет. Телефон стоит в учреждении, а туда вечно кто-то дозванивается…

Однако справедлив ли и этот мой упрек? Кто, где, когда говорил Лене и ее товаркам о том, что жанры существуют не только в произведениях искусства, но и в устных беседах? В школах этого не проходят. В институтах — тоже. Откуда ж людям знать?

Вот я и подумала: не пора ли поговорить об этом на страницах печати?

1984