Белогорская крепость

ЗА ЧТО ВИНИТЬ ДРАМАТУРГА?

Один известный драматург написал две комедии. Одна называется «Инкогнито» и была опубликована на страницах журнала. Другая называется «За что избили корреспондента?» и была поставлена на сцене столичного театра. Действие первой комедии происходит в средней полосе России. Действие второй — в Грузии. «Грузинская народная комедия» — такой подзаголовок дал автор ко второй пьесе. А к первой — просто: «народная комедия».

Пьеса шла, актеры играли, зритель смотрел, но внезапно вмешалась печать. Автор появившейся в газете статьи утверждал, что двух комедий не существует, ибо особой разницы между этими двумя произведениями нет. Сюжет второй комедии в точности повторяет сюжет первой. Работа драматурга выразилась лишь в том, что он изменил русские имена на грузинские, старуху Евдокию из первой комедии превратил в юную Пепелу второй комедии, ввел туда же трех новых персонажей в лице стариков-долгожителей, а также внес коррективы в «кулер локаль». В «народной комедии» дано понять, что колхозники трудятся на полях, а в «грузинской народной комедии» — на виноградниках. В первой комедии пьют водку и коньяк, во второй — вино и чачу.

Драматурга, значит, обвинили в том, что он одну и ту же комедию выдал за два самостоятельных произведения. На этом обвинения не кончились. Драматург в предисловии к своим комедиям утверждает, что речь в них идет о «хороших людях современной деревни». А по мнению автора газетной статьи, хороших людей в этих произведениях нет!

Кому же верить: драматургу или автору статьи?

Попробуем разобраться.

Итак, драматург, изменив русские имена на грузинские и внеся ряд несложных корректив, уверен, что у него получились два самостоятельных произведения. А быть может, так оно и есть? Быть может, таких перемен вполне достаточно? Это зависит от того, какого рода произведение представил драматург на суд читателя и зрителя. Вполне возможно, что автор газетной статьи подходит с иными мерками, предъявляет не те требования? Все ведь зависит от точки зрения!

Далее. Драматургу кажется, что он изобразил хороших людей. А автору упомянутой статьи эти же самые люди кажутся плохими! В чем же дело? А дело, думается, опять-таки в том, что с какой точки зрения взглянуть на этих людей!

Поглядим же на них, сохраняя полное беспристрастие.

И в том, и в другом произведении представителей современной деревни всего, собственно, трое. Это председатель колхоза Георгий Абесадзе (Гаврила Конюхов русского варианта), председатель сельсовета Грамитон Годабрелидзе (Тимофей Курочкин) и счетовод Чурадзе (Чуркин). Верующую пожилую колхозницу Мариам — Прасковью, не говоря об исчезнувшей в грузинском варианте старухе Евдокии — к хорошим людям современной деревни мы, очевидно, причислять не будем. Заменившая Евдокию Пепела уличена в том, что бывает в церкви, а о священнике и лице, названном «дьяк», и вообще толковать нечего. Герой «комедии» — корреспондент столичной газеты — не представитель деревни. Итак: трое.

Жена председателя сельсовета Тамара-Анастасия решила окрестить сына Гиго-Юрочку, и пригласила домой священника и «дьяка». Зная своего мужа, она беспокоится: «Узнает Грамитон… убьет!» (Русский вариант: «Узнает Тимофей… убьет!») Опасения женщины не беспочвенны: Грамитон-Тимофей неожиданно вернулся и, застав у себя служителей церкви, стреляет из охотничьей двустволки. Священнику и «дьяку» удается бежать. Но стоило Грамитону-Тимофею вновь куда-то уехать, как жена его принимается за старое: делается вторая попытка окрестить Гиго-Юрочку. Опять неожиданно вернувшийся Грамитон-Тимофей сразу кидается к ружью. Его пытаются удержать, но произвести два выстрела ему все же удается. К счастью, никто не убит.

А вот председатель колхоза Георгий Абесадзе (Гаврила Конюхов). Как раз по поводу жалобы на него и прибыл в село корреспондент. Жалобщик пишет, что председатель незаконно прирезал себе три приусадебных участка, заставляет колхозников обрабатывать эту землю «без зачета им трудодней», сорвал и разорвал стенгазету и вообще ведет себя как «удельный князь». Абесадзе-Конюхов объясняет это так: «Да, прирезал, и целых полдесятины земли. Но не для себя! Я агроном-виноградарь, готовлюсь защитить диссертацию на степень кандидата наук… на участке ведутся испытания для колхоза и для моей диссертации. Да, там работают молодые колхозники без трудодней. Энтузиасты, так сказать, а урожай идет в доход колхоза». (В русском варианте то же самое, но без упоминания винограда.) Что касается стенгазеты, то председатель всю ее не рвал. Вырвал лишь одно стихотворение, сочтя его непригодным для печати. Вот и все.

Третий представитель деревни — счетовод Чуладзе-Чуркин. Он и есть анонимный жалобщик, причем начинающий — почерк свой изменить не догадался. Стоило председателю колхоза увидеть письмо, как счетовод разоблачен.

Простые колхозники в действии не участвуют: им некогда, «…нашему колхознику, — говорит Абесадзе в грузинском варианте, — приходится работать с самого рассвета до полной темноты. Без передышки! Без часа отдыха! Под палящим солнцем! И так все десять месяцев в году. И все для того, чтобы урожай был такой, как сегодня… И пусть хозяева этого урожая живут на полную катушку! Весело и богато!»

В грузинском варианте колхозники мелькают по сцене с корзинами винограда (демонстрируя урожай) и поют за кулисами песни, видно предвкушая те два месяца в году, когда им удастся пожить на полную катушку.

Таким образом, говоря о «хороших людях современной деревни», драматург мог иметь в виду только двух председателей: они-то и есть хорошие люди, с точки зрения драматурга. На автора анонимных доносов тоже могут быть разные точки зрения, но раз Чуркина-Чурадзе в финале произведения называют «кляузником» и гонят с работы — причислить его к хорошим людям драматург, конечно, не хотел. Остаются два председателя.

Одним может казаться, что хорошие люди не должны держать в доме заряженных ружей и палить из них в неприятных посетителей. А можно взглянуть иначе. Ведь и хорошие люди иной раз теряют голову в припадке гнева. И главное: что двигало Грамитоном-Тимофеем? Ненависть к религиозному культу и его служителям. Тут Грамитон-Тимофей не знает компромиссов! Он лучше сядет в тюрьму за убийство, чем увидит Гиго-Юрочку крещеным! И вот что важно: другой хороший представитель современной деревни Абесадзе-Конюхов душой на стороне Грамитона-Тимофея! Председатель колхоза отдает себе отчет в том, что стрельба по людям карается законом, и при свидетелях оправдывать Грамитона-Тимофея не станет. Но, удалив из помещения Чурадзе-Чуркина и оставшись наедине с человеком, которого председатель принял за священника, пытавшегося окрестить Гиго-Юрочку, председатель колхоза душу открывает: «Никто сейчас нас не видит и не слышит… Двери заперты… Жаль, что он промахнулся. Я с радостью за Грамитона в тюрьме отсидел бы… лишь бы таких паразитов, как ты, в Грузии на одного меньше стало!» (В русском варианте то же, но вместо Грамитона — Тимофей, а вместо Грузии — земля.) Итак, Грамитона-Тимофея можно понять! Ну — горяч, ну — стреляет, но ведь довели человека! Лучшие люди современной деревни считают, что ненависть к религиозному культу оправдывает открытие огня по священнослужителям.

Что касается Георгия Абесадзе грузинского варианта — то он тоже, по-своему, хороший человек. Кому-то может не нравиться, что люди у него работают без передышки десять месяцев, но это ведь для пользы дела — какой урожай! И тем, кто после этих трудов останется жив, уготована веселая жизнь на полную катушку. Пусть погуляют, они это заслужили. Конюхов русского варианта про десять месяцев в году ничего не говорит, но в остальном он копия Абесадзе. И кандидатская диссертация у него движется трудами энтузиастов, и идеологическая работа на высоте: председатель и в стенгазету лично вникает… Абесадзе-Конюхов истинный хозяин в своем колхозе. Кому-то это нравится, кому-то — нет.

Корреспонденту столичной газеты — Датико грузинского варианта, Вася Утюгин русского — оба председателя (и стреляющий и стенгазету срывающий) милы чрезвычайно. В обоих вариантах есть даже авторская ремарка: «Датико (видно, что ему очень нравится Георгий)». «Утюгин (видно, что ему очень нравится Конюхов)».

На поведение самого Датико-Васи тоже можно взглянуть с двух сторон. Приехав в колхоз, он решает своего корреспондентского звания не открывать и проверить жалобу на председателя, выдав себя за кого-нибудь другого… Случай приходит на помощь. Датико-Вася бородат, его принимают за священника. Услыхав, что жена председателя сельсовета хочет крестить сына, Датико-Вася решает убедиться в этом лично. Притворившись священником, он идет в дом председателя вместе с «дьяком», вооружившись, однако, фотоаппаратом и блокнотом. Корреспондента увлекла побочная задача: выяснить, кто в селе в бога верует… Очень суетится этот мнимый священник, допрашивая присутствующих, записывая ответы в блокнот и щелкая фотоаппаратом. «Не надо!» — просят корреспондента. «Мне надо!» — непреклонно отвечает Датико-Вася. На настойчивые вопросы Датико-Васи — «сколько вам лет?», «образование?»… «неужели вы верите в бога?» — Тамара-Анастасия отвечает уклончиво. В годах-то она созналась, а насчет веры в бога — нет. Священник ей, видно, все же подозрителен. Тут возвращается Грамитон-Тимофей, открывает огонь, и молодой журналист, чудом спасшийся, решает от роли священника отказаться. Не проще ли будет побеседовать с Абесадзе-Конюховым и у него самого выяснить, правильно ли на него жалуются в анонимном письме? Абесадзе-Конюхов поначалу принял журналиста за священника. Он хватает его за ворот, хватает за бороду («какого черта ты эту растительность отпустил?»), называет «сукиным сыном», «паразитом», «уродом» и разными другими словами. (Одинаково в обоих вариантах.) По счастью, председатель колхоза не стреляет, и Датико-Васе удается с помощью своего удостоверения доказать, что он не служитель церкви. Затем он отдает анонимное письмо в руки председателя, тот объясняет, что все делалось для пользы дела, и корреспондент полностью удовлетворен. Он вообще доверчив как дитя. Он только к верующим относится подозрительно, считая их всех «пройдохами». Однако, когда верующая Мариам-Прасковья сообщила корреспонденту, что ее зять украл «полторы тонны кукурузы» (в русском варианте «полторы тонны пшеницы»), Датико-Вася верит сразу и рвется бежать в милицию. Хвалит он старуху так: «Хорошо, что вы, как сознательная гражданка, Мариам Нинидзе (Прасковья Кузьминишна), об этом так самокритично сообщаете, невзирая на лица». Странным языком изъясняется столичный журналист. Интересно, как он пишет?

Стоило ли с опасностью для жизни притворяться священником, если Датико-Вася, ровно ничего не проверив, отдает письмо жалобщика в руки того, на кого жалуются? Так ли должен поступать журналист? Абесадзе-Конюхов считает, что именно так. «Ей-богу, молодец, товарищ корреспондент!» Когда настоящий священник написал на корреспондента жалобу в его газету и редактор телеграммой отзывает Датико-Васю, то Абесадзе говорит: «Я с тобой, Датико, в Тбилиси поеду. И не в редакцию, а прямо в ЦК». В русском варианте еще сильнее: «Я с тобой, Вася, сам в Москву поеду. И не к твоему редактору, а прямо в ЦК! Если бы тебе было хоть тридцать лет, тебя обязательно нужно было бы назначить главным. А двадцать четыре для главного маловато!»

Итак, хороший представитель современной деревни полагает, что журналист прекрасно работает и достоин даже поста главного редактора.

Вот мы и выяснили, что на людей можно смотреть по-разному. Один и тот же человек кому-то кажется хорошим, а кому-то — плохим. По мнению драматурга, в его комедиях действуют хорошие люди, а автор газетной статьи утверждает, что это не так. Разные точки зрения, в этом все и дело!

Однако автор статьи утверждает еще и то, что в обеих комедиях нет ничего похожего на реальную жизнь села и никого похожего на живых героев сельской действительности.

Вообще-то верно: ничего похожего и никого похожего. Но тут возникает вопрос: а стремился ли драматург к тому, чтобы в своих произведениях отразить реальную действительность? Мне кажется, что у драматурга были иные цели и к отражению реальности он вовсе не стремился. Ну разве, например, это случайно, что один из персонажей загадочно назван «дьяком»? Драматургу, конечно, известно, что «дьяками» в XVI и XVII веках называли государственных чиновников, а в церкви никаких «дьяков» нет. Кто же «дьяк» из «народных комедий»? Отец-дьякон? Дьячок-псаломщик? А — неважно! Важно, что он в прошлом уголовник, а в настоящем жулик. Именно таким хотел изобразить драматург служителя церкви, а как его назвать, не все ли равно? «Дьяк» звучит кратко и энергично. И пусть, совершая обряд крещения, реальный священник не поет «Исайя ликуе» и «родишь сына Иммануило», и не поет вообще, а просто читает над младенцем молитву, и помощи дьячка не требуется. Неважно. Пускай на сцене служители церкви поют что попало и бормочут что придется… Не давать же трибуны ихним реальным песнопениям и высказываниям!

Конечно, драматург и не собирается изображать ничего похожего на реальную жизнь! Вот, к примеру, история с таинственной суммой в 436 рублей… Эти деньги старуха Мариам-Прасковья передает Датико-Васе, приняв его за священника: «Мало за два года собрали. Верующих совсем не стало. Людей на аркане в церковь не затащишь». Откуда же эти деньги? Священника два года не было, церковь бездействовала, ибо загадочный «дьяк», будь он даже отцом-дьяконом, никаких треб самостоятельно совершать не имеет права. Под каким предлогом собрано 436 рублей, а главное: с кого? В финальной сцене председатель колхоза заявляет, что верующих в селе всего двое: старуха Мариам да «дьяк». В русском варианте трое, старухи Прасковья с Евдокией и тот же «дьяк». В обоих вариантах к верующим приплюсовывался покойный старик Нестор-Калиныч. Следовало бы упомянуть Тамару-Анастасию; ведь женщина дважды шла под выстрелы ради того, чтоб окрестить сына, — это же мученичество за веру! Но председатель колхоза о ней молчит, не из дружеских ли чувств к председателю сельсовета? Как ни крути, получается, что 436 рублей собрали между собой две старухи плюс покойный Калиныч в русском варианте, а в грузинском — покойный Нестор и вовсе одна старуха! И, кстати, стоило ли ради одной-двух старух приезжать в село священнику?

Но драматург не гнался за реализмом. Он, думаю, ставил перед собою иные задачи. Во-первых, хотел показать растущее благосостояние населения: два-три пенсионера в силах собрать немалую сумму. Во-вторых, показать бесстыдство церковных служителей: им бы лишь людей обобрать! В-третьих, заявил, что число верующих в сельской местности неуклонно падает, и дело дошло до одной старухи! Две ноты — сатирическая и оптимистическая — должны были тут прозвучать, вот к чему стремился драматург, а совсем не к отражению жизни…

Это, конечно, странно, что в «комедиях» одни колхозники работают за трудодни, а другие так и вообще из чистого энтузиазма. Известно, что в реальных колхозах повсеместно введена денежная оплата, а трудодень свое отслужил и не упоминается даже в Уставе. Но не можем же мы заподозрить писателя, пишущего «народные комедии» из жизни современной деревни, что он об отмене оплаты по трудодням не знал, Устава не читал и понятия не имеет о том, что труд от рассвета до темноты без передышки в современной деревне не практикуется. Обо всем этом он, конечно, понятие имел, но реализм его не интересует. Его другое интересовало: набросать портрет сильной личности — председателя колхоза. У этого не ропщут! У этого люди не разгибают спин десять месяцев в году, лишь смутно мечтая о веселой жизни на полную катушку, которая брезжит где-то вдали… А вдруг кое-кто из зрителей заразится подобным же энтузиазмом? Ради этого воспитательного момента, может, и стоило пожертвовать реализмом?

Вспомним, что автор газетной статьи обвиняет драматурга в том, что он путем замены имен (русских на грузинские) и с помощью других чисто механических мероприятий выдал одну и ту же комедию за две. Это обвинение было бы справедливо, если бы речь шла о произведении, которое можно рассматривать как пьесу: к пьесе и в самом деле механические мероприятия неприменимы. Но кто сказал, что драматург написал пьесу и именно пьесу хотел написать? Видимо, не случайно он пренебрег не только реализмом, но и многим другим: ни развития характеров нет в «комедиях», ни сюжета, ни конфликта; связи персонажей между собой случайны и для сюжета необязательны, приезд «корреспондента» ничего не меняет, зачем он приезжал — не ясно. Значит, драматург написал не пьесу, а нечто иное, не подчиняющееся обычным требованиям, предъявляемым к художественным произведениям драматического жанра. Я, однако, считаю: каждый пишет как умеет и что может. Это, кажется, Пушкин сказал, что судить автора следует по законам, им поставленным. Этих законов и не разглядели те, кто упрекает автора в механическом переносе действия из русской деревни в деревню грузинскую. Ведь с тем особенным, по своим законам построенным произведением, которое написал наш драматург, только так и следовало поступить, все переносить механически, — Юрочку назвать Гигой, Гаврилу — Георгием, а пшеницу — виноградом.

Но некоторыми требованиями классической драматургии автор все же решил не пренебрегать… Так, выполнен завет Чехова: висящее на сцене ружье должно когда-то выстрелить. Автор «народных комедий» пошел дальше Чехова: его ружье стреляет беспрестанно. Раз пять палит по священнослужителям Грамитон-Тимофей, а однажды ружье само выстреливает от неумелого с ним обращения старухи Мариам-Прасковьи… Это очень смешно, как старуха едва сама себя не убила!

Воспитывая зрителя на примере двух председателей, трудящихся без передышки колхозников, а также бойкого корреспондента, выявляющего в колхозе верующих, драматург хотел заодно зрителя и посмешить. В русском же варианте, кроме стрельбы и драк, ничего особо веселого не происходит. Грузинский вариант создан, конечно, для повышения процента смеха. Сюда введены три старика-долгожителя. Они с сюжетом никак не связаны, можно без них, но лучше с ними. С ними-то куда смешнее: они всегда пьяные. Правильно было также переоборудовать старуху Евдокию, на сюжет не влияющую, на юную Пепелу, тоже ни на что не влияющую… Правда, Пепела влюбляется в Датико, но его эта любовь не трогает, Пепелу не меняет, но тут ведь все строится по своим законам, и согласитесь, что на юную девушку, к тому же влюбленную, смотреть будет куда интереснее, чем на старуху, к тому же верующую.

Драматический театр, поставивший на сцене грузинский вариант, не приставал, я уверена, к автору со скучными вопросами, вроде: о каких «трудоднях» речь? «что такое «дьяк»? «зачем явился в село священник, если там нет верующих?» и т. п. Нет, театр сразу догадался, что к реальной жизни «комедия» отношения не имеет, к драматургии — тоже, и стал работать над моментами воспитательно-развлекательными, чего, конечно, и хотел автор «народной комедии». Правда, воспитательные моменты приходилось иной раз приносить в жертву развлекательным… Так, председатель Абесадзе, эта сильная личность, склонен к самодурству… Издеваясь над священником (а это был не священник, а Датико!), председатель заставляет его молиться о превращении града в дождь. Ну, поскольку в Датико уже стреляли, он понимает, что со здешним начальством шутки плохи, и подчиняется. Встал на колени и запел «Исайя ликуе». Не за эту ли безропотность председатель колхоза готов назначить журналиста главным редактором столичной газеты? Все это, конечно, несколько снижает образы председателя и корреспондента, но театру не до образов. Ведь главное — смешно: стоит, дурачок, на коленях и голосит что-то псевдоцерковное… Впервые Датико появляется на сцене не из-за кулис, а из-под самых колосников: качается на веревочной лестнице. И смешно, и национальный колорит дан: в горную деревню людей доставляют на вертолетах! А старуха Мариам беседует с корреспондентом, стоя на кровле церкви. Зачем? А чтоб смешнее! Когда же Мариам отказывается сообщить фамилию проворовавшегося зятя, то Датико вымогает ответ таким образом: убирает лестницу. Не скажешь — не слезешь! Старуха мечется по крыше, а слезть не может. Обхохочешься! Из трех пьяных стариков-долгожителей театр извлекает все возможное… Они и пляшут, и поют, и шатаются, поддерживая друг друга… Пьяные, согласитесь, это всегда смешно, а тут они к тому же еще столетние! Я просто удивляюсь, почему персонажи не кидаются сливочными тортами (это так смешно, когда крем течет по лицу!) и почему никто из актеров не догадался надеть на голову кастрюлю вместо шляпы? Успех этих трюков проверен еще в начале века. Но зато театр не забыл ввести иные развлекательные моменты. Танцуют юноши с голыми животами, танцуют девушки, из-за кулис часто доносится хоровое пение. Этим способом изображается труд колхозников-энтузиастов. И правильно: как еще его изображать в данном спектакле?

Всем понятно, что драматург был прав, превратив просто «народную комедию» в «грузинскую народную комедию». И на месте драматурга я бы на этом не остановилась. Почему не создать еще несколько комедий? Армянскую, например. Там вместо Абесадзе действует Абесян, и колхозники борются за урожай помидоров. Узбекскую… там борются за хлопок. Правда, верующие узбеки магометане, как быть с церковными служителями? А, неважно! Вот тут-то и годится абстрактный «дьяк», его куда угодно можно сунуть — хоть к православным, хоть к магометанам. А священника можно, если угодно, назвать «муллой». А поет он пусть все то же «Исайя ликуе» и насчет «сына Иммануила». Кому интересно, что они там на самом деле поют?

Нет, нет! Каждый имеет право писать, как он умеет, а затем выдавать написанное за художественное произведение. Это уж дело других — соглашаться с данной точкой зрения или не соглашаться. И если журнал охотно печатает на своих страницах русский вариант «комедии», а театр ставит на сцене грузинский вариант, то при чем же здесь автор? Его за что винить?

1973