Белогорская крепость

ЗА ПЯЛЬЦАМИ

Язык газеты сдержан и по-деловому сух, ведь это не беллетристика, это информация, факты, цифры… «Выполним двухлетнее задание, производство уже трудится в счет третьего года пятилетки…», «…рабочим и служащим предоставлено шесть с лишним миллионов квадратных метров…»

И внезапно читательский глаз, уже утомленный, падает на такие фразы:

«Душа распахивается навстречу воспоминанию, неслышно влетевшему в дом…», «Найдешь ли точку, где светлые всполохи первого чувства омрачаются тенью, и рядом с радостью пойдет боль?», «…Золото веснушек…», «По-девчоночьи припухшие губы».

На торжественных заседаниях, посвященных Дню 8 Марта, принято говорить о том, сколько среди наших женщин инженеров, геологов, физиков, химиков, летчиков, а также академиков, героев, мореплавателей и плотников. Спору нет, это прекрасно. Существуют профессии, где женщине, в силу определенного устройства ее природы, не так-то просто встать вровень с мужчиной, и тем больше чести, что она, женщина, и теплоходы водит, и самолетами управляет, и даже на льдинах в неблагоприятных климатических условиях занимается научными исследованиями. Говорить об этом, разумеется, нужно.

Но непонятно, почему молчат о той области, где женщина вне конкуренции, где она занимает первые ряды и где мужчина лишь силится стать с ней вровень, что ему удается, и все же здесь он эпигон, ученик, подражатель. В этом умолчании, думается, повинна недооценка той роли, которую играет перо женщины на страницах периодики.

«Пришла весна, период цветения фруктовых деревьев», — скучно сообщит мужчина. «Сад объят чарующим пламенем», — пишет перо женщины. «Циклон, принесший холодный воздух, вызвал осадки в виде позднего снега…» Эта же информация под пером женщины приобретает такой вид: «Подул холодный ветер, на вишневый сад легли ледяные снежинки, и два снежных убранства, добрый снег цветения и грозный покров позднего снегопада, слились воедино…», «Золотом летучих листьев полны ребячьи руки…», «Малахитовая тень оврага…», «Трепещущий огонек дыхания…», «Лицо, полное нежности и покоя…»

Такого рода тексты на газетных полосах выглядят как некие поэтичные островки, как площадки отдыха…

Одна писательница, давая интервью о своих творческих планах, сказала: «Об этой повести говорить рано. Она у меня еще в пяльцах».

Эти слова мне многое открыли. В самом деле! Пяльцы не ушли в прошлое, искусство вышивания, умение превратить кусок грубой ткани в нечто яркое, причудливое, поблескивающее то золотой, то серебряной нитью, то бисером, — это искусство, которым издавна славилась женщина, не исчезло. Оно, выражаясь научно, сублимировалось. Вместо пялец — бумага, вместо иглы — перо. И перо это, попав в искусные руки вышивальщицы, способно рисовать такие узоры, чертить такой витиеватый орнамент, какие мужчине и не снились.

Приведу примеры.

Оживление или очеловечение персонажа статьи (очерка) нередко достигается путем поправления последним либо пряди волос, либо какой-нибудь части туалета: «Она устало поправила выбившуюся прядь…», «Старушка грациозно поправила вуалетку…» Этим приемом, изобретенным женщиной, эпигонски пользуются и мужчины, однако развить прием не умеют, беспомощно топчутся на месте. Недавно я обнаружила в очерке, подписанном женским именем, новое интересное использование приема выбившейся из-под платка пряди: «Поглядев на эту мягкую прядь, на упругий каштановый локон, легко изогнувшийся на нежной переносице, я неожиданно поняла…»

Этот упругий локон, изогнувшийся на нежной переносице, следует считать истинной находкой, ибо он заставил потускневшие от частого употребления выбившиеся пряди повернуться как бы новой гранью. Авторам-мужчинам до такого не додуматься. Как не додуматься им, с их бестактностью, что слово «морщины» — слово неприятное, ведь это признак постарения! Мужчина так и брякнет: «Лицо в морщинах…» А вот как грациозно работает перо женщины: «Тонкая резьба морщинок…», «Тоненькие лучики морщинок — они и улыбку, и озабоченность, и насмешку делают особенно мудрой, что ли, ведь лучики — это целая жизнь!»

И все же эти «лучики», «золото веснушек», «нежно очерченные рты», «тени ресниц», падающие либо на слегка выдающиеся скулы, либо на нежный загар щеки, а также разнообразные пряди и локоны — это лишь средства вспомогательные, мелкий орнамент, мелкий узор. Не этим, вернее, не только этим ценен вклад женщины в газетную прозу. Он ценен особым подходом к материалу, женственным милосердным стремлением утешить, успокоить, ободрить читателя, не дав ему задуматься, а тем более — опечалиться. Это достигается подчеркиванием, акцентированием светлой стороны дела…

Вот примеры.

«Письмо позвало в дорогу» — так с недавних пор стал называться один из видов газетного очерка. У автора-женщины читаю: «И пошло письмо от станции к станции, в летящем сквозь снежные просторы почтовом вагоне, добралось наконец до шумной московской редакции. А человек, написавший его, отправился в путь по лесной тропе, по пышным, как перина, сугробам, в безмолвно звенящем мире лесной тишины».

Автор этих строк, по-видимому, стремится дать понять читателю, что в шумные московские редакции поступают письма из разных уголков страны, включая сюда и самые отдаленные от центра.

В прилетевших сквозь просторы письмах излагаются факты разные, нередко — печальные. Вот, к примеру, жалуются на то, что в городе Эн неблагополучно с яслями, их не хватает. Полагаю, что, откликаясь на это сообщение, автор-мужчина стал бы упрекать и стыдить энские организации, повинные в данном упущении. А что делает перо женщины? Оно пишет:

«Сколько бы ни было у нас яслей и детских садов — все равно ничто не заменит ребенку тепла родной материнской руки, и слово «мама» остается первым зовом нашего детства».

В этом искусном рукоделии слово «ясли» попадает в тень, а яркий свет брошен на тепло материнских рук, на слово «мама», на местоимение «нашего». Мне даже почудился тут намек на то, что не у нашего ребенка первым словом является не «мама», а какое-то иное слово, нам чуждое. Однако главное не в этом. Главное в том, что возразить тут совершенно нечего. В самом деле, кто заменит малютке тепло материнской руки? Не ясли же!

А вот другой пример. На этот раз письмо в дорогу не зовет, его автор ни на что не жалуется, а, напротив, радуется и благодарит. Факты таковы.

Инвалид и его жена ехали в мотоколяске по шоссе. Коляска внезапно остановилась: разорвалась ведущая цепь. Инвалид заняться ремонтом не мог, пришлось взяться жене. Она возилась долго, четыре часа, и провозилась бы дольше, но вмешался молодой солдат. Он шел к автобусной остановке, но мимо пострадавших не прошел. Остановился и починил им цепь. Не зная имени своего спасителя, инвалид решил отблагодарить его, сообщив об этом добром поступке в газету.

В письме сказано, что солдат, судя по всему, получил в тот день увольнительную и торопился в город на свидание с девушкой. Но вот пожертвовал свиданием и своим парадным видом (весь перепачкался), чтобы помочь людям, попавшим в беду. И автор письма в заключение восклицает: «Порядочный человек поможет другому, поможет ему строить и укреплять в себе черты новой морали».

Не совсем ясно, при чем тут «новая мораль», ибо помощь пострадавшим на дороге явление повсеместное, наблюдается в Старом и Новом Свете. Но вспомним: четыре часа инвалид с женой мучались на шоссе, мимо проносились машины, и согбенная спина чинившей цепь женщины привлекла внимание и сочувствие лишь одного человека — молодого солдата. Немудрено, что измученным людям этот юноша мог показаться шестикрылым серафимом, на перепутье им явившимся. Отсюда, конечно, восторженный тон письма, некоторая сбивчивость слога и фраза о тех, кто «строит и укрепляем в себе черты новой морали».

Письмо в дорогу не звало, но в шумной московской редакции сочли нужным, опубликовав его, прокомментировать. Комментарии нижеследующи:

«Так по внутреннему высокому счету люди оценивают порядочность, размышляют… в чем она проявляется, прямодушно делятся своими мыслями… Нравственные нормы… гуманизм, светлая мораль — вот тот новый критерий, по которому проверяются поступки людей».

Воспользовавшись словами «новая мораль», комментатор тут же находчиво выдвигает «новый критерий», по которому, значит, теперь проверяют — построил в себе человек черты новой морали или еще не построил. Надо полагать, что шоферы проносившихся по шоссе машин этой черты в себе пока не построили, а вот юный солдат — он построил.

Легко догадаться, что комментарии — работа мастерицы-рукодельницы с ее набором золотых нитей и бисера. Добрый поступок в этом рукоделии превращен в акт героизма, и сюда вотканы «нравственные нормы», «гуманизм», «светлая мораль» и даже вот «новый критерий», то есть тонкий, ненавязчивый намек на то, что прежде никто друг другу не помогал, а помогать лишь стали с недавнего времени.

Умение возвысить добропорядочный поступок до подвига, воспеть его, облить слезами умиления — дарование, мне думается, специфически женское. Таков еще один вклад женского пера в газетные полосы.

Ну-с, а как выходит из положения это перо, если в том месте, куда позвало в дорогу письмо, не обнаружено ни единого светлого факта и нет никаких намеков ни на новую мораль, ни даже на старую? Я задумалась над этими вопросами, и внезапно в мой дом неслышно влетело воспоминание, и душа распахнулась ему навстречу… Я хочу сказать, что на память мне пришла одна давняя статья…

В музыкальной школе одного города поссорились учителя и стали писать на адрес вышестоящей организации неприятные вещи и о школе, и друг о друге. Ну, то, что принято называть «сигналами». Авторы сигналов предпочитали, однако, не подписываться, а чтобы их почерки не были узнаны, диктовали тексты будущим пианистам, скрипачам и виолончелистам. Кто-то из родителей застал однажды свое музыкально одаренное дитя за переписыванием очередного сигнала и сильно встревожился. Результатом тревоги было письмо, прилетевшее сквозь просторы в московскую редакцию. На место происшествия выехала корреспондентка.

Откуда было ей почерпнуть дух оптимизма, куда удалось вшить свой запас бисера и золотых ниток? Ведь опереться-то не на что! Мужчина, я уверена, сразу бы растерялся, а женщина выход нашла! Статья ее заканчивалась так (восстанавливаю по памяти, поэтому за точность слов не ручаюсь, но за смысл — ручаюсь):

«С горьким чувством покидала я музыкальную школу. Внезапно чистые и строгие звуки рояля заставили меня замереть на лестничной площадке. «Что это, что?» — спросила я себя. Память услужливо подсказала: «Бах. Фуга. Опус такой-то». Волшебные звуки неслись из неплотно притворенной двери. Я заглянула в комнату. У рояля сидела девочка лет двенадцати, а рядом немолодая учительница…»

(Здесь открывалась возможность использовать весь набор: «выбившуюся прядь», «упругий локон», «тень ресниц», «лучики морщин» и т. п. Не помню, был он тут использован или нет?)

«И уже с иным чувством покидала я школу, и сопровождавшие меня звуки, то строго-величавые, то победно-торжественные, смывали с души неприятный осадок. Музыка громко говорила о том, что происшедшее здесь нетипично, случайно, а доброе, светлое, великое побеждает, победит, уже победило!»

Нет, какое перо, кроме женского, смогло бы в таких неблагоприятных обстоятельствах дать бодрую, светлую концовку и в отчаянных поисках опоры эту опору найти в лице Баха? Редкий дар! Милосердный талант!

Не об этом ли умении женщины утешить, успокоить, приголубить читателя следует говорить сегодня?

Однако вот что тревожит меня…

Читаю я как-то в газете о случае еще более скверном. Девочки-подростки чуть не до смерти избили свою школьную подругу. Был суд, после которого малолетние преступницы отправились в соответствующую колонию. Одна из них до происшедшего училась в балетной школе. И в статье, которая обо всем этом рассказывает (впечатление тяжелейшее!), есть такая сцена. В колонии вечер самодеятельности, на эстраде танцует юная правонарушительница. Танцует вальс, Шопена, и очень вдохновенно. Настолько вдохновенно, что одна из надзирательниц рыдает. Вот не помню точно: рыдала она или просто утирала скупые слезы, но мысль та же — растрогана была чрезвычайно, Шопен, вальс, вдохновение и слезы были призваны внушить читателю, что молодая танцовщица уже вступила на путь раскаяния и больше бить никого не будет.

Убежденная в том, что этот опус принадлежит женскому перу, я все же взглянула на подпись и остолбенела: автором оказался мужчина.

Акт чистейшего эпигонства! Изобретенный женщиной в чрезвычайных обстоятельствах прием опоры на Баха беззастенчиво взят на вооружение автором-мужчиной, оперевшимся на Шопена. А умиление надзирательницы, ее скупые слезы (или рыдания?) — ведь это тоже заимствовано из женского арсенала!

Увы. Вторжение мужчины в область, завоеванную женщиной на газетной полосе, в эти женские угодья, я наблюдаю уже не впервые. Судите сами:

«Разве не лучше было бы показать, как склонился над его щупленьким тельцем большой человек-воин, с нежностью растирал его и ласково вглядывался в настороженные глаза мальчишки. И согревал бы его нежным светом добрых глаз…»

«…Когда мы возвращаемся из заграничной командировки, какими просветленными глазами смотрим мы на наших людей, какими милыми и дорогими кажутся они нам…»

Эти рукоделия подписаны мужскими именами, мужчина взгромоздился за пяльцы! Ну, по своей неуклюжести, конечно, коробочки с любовно накопленными женщинами-вышивальщицами бисеринками опрокинул, рассыпал, однако с полу их подобрал и вот пришивает, старается… Налицо «щупленькое тельце», и «просветленные глаза», и «нежный» их свет, и «милые-дорогие»… Что же касается выбившихся прядей, локонов и теней ресниц, то они мужчинами-вышивальщиками подобраны и приспособлены уже давно.

Пора бить тревогу. Пора громко сказать о необходимости охраны хоть каких-то женских угодий! Ведь, глядите, мало мужчинам своих многочисленных профессий, они вторглись в женские, достигнув тут, как ни горько сознаться, крупных успехов: знаменитые портные, искусные повара, талантливые модельеры — причем, боже мой, женской одежды! Единственно, куда они не лезут, это в детские, в домашнее хозяйство и в посещение магазинов, справедливо считая, что стирка пеленок, мытье полов и прочие мелочи быта требуют терпения (на которое мужчины неспособны), а славы никакой не принесут. И вот теперь мы наблюдаем, что тот уголок, где женщина, не стесненная мужской конкуренцией, могла беспрепятственно развивать свои творческие возможности и многого достигла, — и этот уголок подвергся вторжению мужчины. И ему понравилось сидеть за пяльцами.

Не пора ли положить этому конец?

1981