Белогорская крепость

КРАСНАЯ ШАПОЧКА

Сказка о Красной Шапочке известна всем. Как бы рассказали эту сказку И. Эренбург, Л. Леонов и К. Паустовский?

Красная Шапочка вошла в лес. Какой ветер! Говорят, в этом лесу водятся волки. Дядя Леня подарил как-то плюшевого волчонка. Он сначала мне нравился, а потом я засунула его за комод и забыла о нем… У дяди Лени несчастная судьба. Он слишком увлекающийся. Окончил институт, увлекался пиротехникой, потом влюбился в агрономию, спорил с вейсманистами, собирал репродукции Пикассо. Воевал, был ранен, овдовел, снова женился, родилась дочь, умерла, потом еще одна, тоже умерла. Дядя Леня любит повторять: «В двадцать лет любят, в тридцать охотятся, в пятьдесят ловят рыбу».

Бабушкин дом стоял на окраине. Ветер шелестел обрывками газет у избы-читальни. Интересно, дома ли Бабушка? Жизнь у нее сложилась неудачно. Босой девчонкой пасла гусей, самоучкой окончила школу, потом еще одну, была на курсах, работала на заводе, потом — в колхозе, вышла замуж, муж умер, родился сын, умерли оба — и муж и сын, наконец встретила моего дедушку, но и тот вскоре умер. Бабушка сказала мне как-то: «Простота, внучка, это и есть сложность, а ты не знала?»

Красная Шапочка вошла в избу. На кровати в чепце лежал волк. Он был немолод. Позади бурная жизнь. Искоса следя за Красной Шапочкой, Волк думал: «Мне скучно притворяться Бабушкой. И вообще скучно. В Мулен-Руж сейчас, вероятно, пляшет Финфита, глаза у нее печальные и веселые». Забывшись, Волк протяжно застонал. Красная Шапочка, вскрикнув, уронила пирог. Съесть ее было делом минуты. За окном догорал закат. Вошедшие куры клевали крошки. Если сощуриться, то журавль колодца напоминает Эйфелеву башню…

Собралась было Красная Шапочка выйти со светом, чтобы вернуться обыденкой, да старинные ходики на материнском буфете стали припаздывать на часок-другой в сутки, а потому и вышла в тот день девонька позже заранее намеченного, облюбованного времени. Шла с подарками. В корзине, медком припахивающей, из тонких ивовых прутьев слаженной (уж не деревенскими ли умелицами?), пирожок с морошкой, любовно в чистую тряпицу обернутый, да бутыль с горячительным от старушьих ревматизмов. Бор кинулся навстречу без предварительного подлеска, оглушив нешелохнутой тишиной, лишь изредка колокольцем птиц прерываемой. Тропинка хитрила, петляя замысловато, прикидываясь то проливным дождичком, то полянкой; то металась, как больной лихоманкой, то текла невинно и невозбранно, благовествуя близость студеного ручейка. Ели, наподобие ведьм, трясли космами, неохватно, неоглядно ввысь вонзались в небо сосны, и вот уже за кустом мелькнуло что-то, возбудив естественный страх в девичьем сердце на предмет волков и прочего лесного зверя, голодом томимого… Но в отмену девичьим опасениям мелькания прекратились, и вот уже тропинка, прикинувшись подружкой, звала, манила к проселочной дороге, булыжником вздыбленной, песочком присыпанной… И вот уже бабушкина избушка выбежала навстречу, кривым оконцем подмигивая, и березка замахала зеленым убором, и вошла в избу Красная Шапочка… Волк, прикинувшись Бабушкой, томился под атласным одеяльцем легкомысленной раскраски, впрочем, жарковатым по такой натопленной избе… Нечистая сила, прикинувшись котом, намывала за печкой гостей… Мелкая, неизъяснимая колдовская рябь стала застилать глаза девоньки, однако остатками сознания видела она безумный, точечный зрачок следившего за ней Волка… «Сгинь!» — вымолвила она со всей возможной в ее состоянии кокетливостью, а Волк, уловив смятение жертвы, усмехнувшись, разинул пасть. Впрочем, припомнив в последнюю минуту милицейские запреты поступков такого рода, Красную Шапочку он не съел.

Красная Шапочка вошла в лес, как только занялась заря. Гул сосен напоминал аккорды Девятой симфонии Бетховена. С песнями прошли девушки, собиравшие землянику, похожую на маленькие рубины, и рассветное солнце позолотило девичьи глаза, сделав их похожими на прозрачные и лукавые глаза валькирий. Туман вкрадчиво курился над совершенно круглым маленьким прудом, и изогнувшаяся береза напоминала женское плечо, целомудренно белое и неповторимо прекрасное… Маленькие ноги Красной Шапочки бежали по умытой росой изумрудной траве. Красная Шапочка вошла в чащу, такую густую и темную, будто сюда пролили чернила, и такую напоенную запахами трав и таволги, будто сюда прыснули духами. Красная Шапочка засмеялась от радости. Ей вспомнились «Персидские письма» Монтескье, «Итальянские хроники» Стендаля, заметки Флобера, терцины Данте. Вскоре перед ней засиял луг, похожий на акварели раннего Левитана. Курился туман. Играл на жалейке пастух. Мычали коровы.

А вот и домик Бабушки. Нестерпимым блеском сияли окна, в которые било солнце. Белье на веревке напоминало карандашные наброски позднего Добужинского. На бревенчатых стенах застыли крупные капли смолы, желтой, как янтарь, и блестящей, как ожерелье царицы Савской.

А на Бабушкиной кровати в чепце, слегка сдвинутом набок, полулежал Волк и курил ароматную сигару. Красная Шапочка вскрикнула. Ее тонкий голос, хрупкий и звенящий, был похож на драгоценный венецианский хрусталь. Она умоляюще протянула Волку маленькие теплые ладони. Но тот лишь усмехнулся. Это был циник, жуир и ловелас. Его не трогали девичьи мольбы. Его давно уже ничего не трогало. Трещала и оплывала свеча. Мурлыкал за печкой кот. Летели минуты.

Красной Шапочки не стало. Но жизнь с ее смехом и слезами, с ее травами, жалейками, омутами, готическими и другими шпилями, с лукавыми женскими взглядами, с песнями девушек и мужеством мужчин, — жизнь продолжалась и была неповторимо прекрасна.

1961