Белогорская крепость

ЗДРАВСТВУЙ, ПЛЕМЯ МЛАДОЕ, НЕЗНАКОМОЕ…

«Дорогие друзья! Вот стоит самовар. Я пригласил вас на чашку чая для беседы о нашей молодой литературе», — сказал первый секретарь правления Союза писателей СССР В. В. Карпов.

Беседа за чашкой чая демонстрировалась по телевидению весной минувшего года. А осенью журнал «Молодая гвардия» (№ 9) опубликовал отчет еще об одной встрече, где речь шла о том же: о «молодой литературе». Назывался отчет так: «Дискуссионная трибуна».

«Проблема молодых начинается с отношения к нам…» — было сказано на трибуне.

Какова же эта проблема? И что такое «молодая литература»? Прежде такой категории, мне кажется, не существовало. Чем вызвано стремление отделить творения молодых от творений немолодых? И какова паспортная грань, отделяющая одних от других?

Один из выступавших у самовара сказал: «Вы посмотрите, кто здесь сидит, разве это молодые?.. Я насчитал трех человек в возрасте до 30 лет. И наверняка много народу за сорок…»

На что В. Карпов ответил, что к самовару приглашены те, «кто уже завтра мог бы встать с нами рядом». Добавил, что перемены, происходящие в стране, требуют усилий во всех сферах, в том числе и в литературе. «И нужны немалые силы… Они у нас есть, эти немалые силы…»

И в самом деле! Нынче «писателями» официально поименованы более 10 000 человек. Но, увы! Средний возраст этих тысяч — около 60 лет.

Как же должны отразиться в литературе перестройка и ускорение? «Не в том, конечно, — сказал В. Карпов, — что писатели будут ручкой водить быстрее или бегать вокруг стола бегом».

Шутка. Попытка хозяина развеселить гостей, сидевших у самовара с лицами скорее мрачными. Улыбок не последовало. Тогда руководитель СП СССР продолжил свою мысль, сказав, что «перестройку и ускорение» он видит «в подключении вас. Не тогда, когда мы уйдем, а сейчас вы должны встать с нами рядом… и делать то большое дело, которое от нас ждут и народ, и партия, и история…».

Итак, если средний возраст одних 60 лет, а других — 40, то эти другие и считаются молодыми. «Условно молодые», — назвала их одна из участниц дискуссионной трибуны.

Познакомившись с выступлениями тех, кто говорил у самовара, и тех, кто говорил на трибуне, я нашла у них много общего. Вот, например, полемические приемы, какими они пользуются.

У самовара было сказано так:

«…если судить Евтушенко, Вознесенского и Рождественского по тому, что они на протяжении этих лет делали со словом, то это процессы, родственные строительству Калининского проспекта или созданию проекта поворота рек».

Проследим за полетом этой мысли. «Делали со словом» следует понимать так: «издевались над словом». Над каким? Над русским. Лица, не уважающие русское слово, способны надругаться и над русской стариной, и над русской природой. Этими логическими построениями оратор вышел к волнующей всех проблеме поворота рек. И намекнул: если сегодня три упомянутых поэта к этому повороту пока отношения не имели, то завтра вполне могут повернуть что-нибудь другое.

А вот как ораторы на трибуне возражали критикам, усомнившимся в художественной ценности романа В. Белова «Все впереди»:

«Дело — в проявлении четкой авторской воли и последовательной гражданской и патриотической позиции… которая, видимо, не всем по нутру».

«Не случайно в боли за свой народ… у нас многие готовы усмотреть нечто крамольное».

«Можно по-разному оценивать этот роман с точки зрения художественности, но в нем Белов хотел, говоря словами Достоевского, «вполне высказаться», сказать правду, пусть горькую, о нашем времени».

Критики, значит, обвиняются в том, что патриотизм им «не по нутру», боли за свой народ они не испытывают, и все это «не случайно»!

Однако именно Достоевский утверждает: как бы ни были превосходны побуждения автора, но если ему не удалось их выразить художественно, то произведение его цели не достигнет. Речь шла о «народных рассказах» писательницы Марко Вовчок, вполне четко, но малохудожественно выразившей боль за народ, томившийся в крепостной зависимости. Не заподозрить ли Достоевского в равнодушии к народной боли и симпатии к крепостному праву?

Фильм «Легко ли быть молодым?» шел в свое время в Малом зале кинотеатра «Россия», а в Большом зале показывали фильм «Борис Годунов». Стоило автору одной статьи заметить, что в Малый зал стояла очередь, а в Большой зал зритель особенно не стремился, как на этого автора обрушиваются с трибуны такими словами:

«Легко ли быть молодым?» противопоставляют фильму «Борис Годунов», на который якобы не идут зрители. На кого же в поход зовут усталую и разуверившуюся в мнимых ценностях сегодняшнего дня молодежь? На отечественную историю? На ее уроки, обнаженные в трагедии Пушкина?»

С помощью словечка «якобы» ставится под сомнение тот факт, что Большой зал переполнен не был. Автор же статьи, об этом упомянувший, обвинен в том, что зовет молодежь «в поход» на отечественную историю…

Но если этим молодым златоустам кажется, что они сами изобрели эти полемические приемы, то я их разуверю. Это все уже было! И прозаики, и поэты, и критики уже обвинялись и устно, и письменно в ненависти к своему народу и его истории. И словечко «якобы» в этих обвинениях мелькало. И зловещие намеки, начинавшиеся словами «не случайно…», имели место. Некогда популярные слова «вредитель» и «враг народа» из сегодняшнего лексикона выпали, они лишь подразумеваются. Подобный ораторский прием словари толкуют как подлаживание под вкусы малосознательной части масс для достижения своих целей. Прием этот стар как мир! Если им пользовались для нападения на лиц, занимающихся литературным трудом, то цель обычно была такова: согнать этих лиц со страниц печати. И ведь были у нас периоды, когда цель достигалась! Обвиненные авторы со страниц печати исчезали. И еще, слава богу, если только со страниц печати…

И те, кто выступал у самовара, и те, кто ораторствовал на трибуне, неодобрительно относятся к той оттепели, которая наступила после XX и XXII съездов партии.

У самовара:

«…пережили в истории советской два трудных периода. Это когда издавали пустые книги славословия… и с другой стороны, когда мы в 60-е годы пустили вот эту ползучую гидру фрондерства на литературный фронт…»

На трибуне:

«…в период всеобщего попустительства был нанесен серьезный урон основополагающим нравственным ценностям советского народа».

Знакомые слова! Что они напоминают? А вот что:

«…планомерно и целеустремленно культивируется тенденция скептического отношения к социально-моральным ценностям советского общества…»

Это из письма, подписанного одиннадцатью членами Союза писателей[10], опубликованного журналом «Огонек» (№ 30, 1969 г.) и озаглавленного так: «Против чего выступает «Новый мир»?» Есть и еще совпадения. В письме сказано: «размывание идеологических рубежей», а с трибуны говорят о подмывании национальных корней…

Быть может, современные златоусты по молодости лет и невинности не знают, что их обвинения чуть не слово в слово перекликаются с обвинениями, брошенными «Новому миру» Твардовского? Дослушаем, однако, того, кто говорил о «попустительстве». Он выражает опасение, как бы наша сегодняшняя гласность «не превратилась в попустительство гласности: так вновь преуспеют те потакальщики, которые и господствовали в период попустительства».

Авторы письма в «Огонек» этих опасений не выражали. Весной 1969 года Твардовскому не дали опубликовать поэму «По праву памяти», и к июлю, — когда появилось письмо, — борьба против демократизации была уже успешно завершена. Почти. Не сдавался лишь «Новый мир», продолжая развивать идеи XX съезда, говоря правду о наших бедах. И в знаменитом письме журнал обвиняют в «кощунственном» отношении к прошлому, в «глумлении» над настоящим, в «очернительстве» и «космополитизме». К февралю 1970 года цель была достигнута: журнал был вырван из рук Твардовского и, не защищенный его именем, его авторитетом, поставлен на колени…

Чуть не двадцать лет прошло, и появляются эти, «из другого поколения», а глядите, как они похожи на тех, кто беззаветно сражался против демократизации и гласности! Можно ли в это поверить? Можно! Вот как они относятся к сегодняшнему возрождению гласности.

У самовара:

«А я считаю, что нужно не критиковать, а утверждать, утверждать то, что уже есть».

«Я против критиканства, категорически против, против показания этих самых только негативных явлений».

(«Показание явлений»… Но из уст этих молодых мастеров пера мы еще услышим такие словосочетания, как «негативные пороки», и такие выражения, как «его привели в качестве критерия качества», и многое другое…)

На трибуне:

«Слово должно и способно стать единящей силой перестройки. Но что для этого нужно? Разжигать ажиотаж новыми «открытиями» давно известных и отнюдь не «забытых» истин? «Смелыми» публикациями «гонимых» прежде авторов или (?) их произведений?»

Зачем столько кавычек? А затем, чтобы сказать: открытий нет, смелости тоже нет, а гонимых авторов и вообще не было… «Может быть, и впрямь плохи наши дела, если от писателя требуют гласности? От русской литературы т р е б у ю т, для которой и в прошлом не было ничего важнее п р а в д ы…»

Золотые слова! Сколько в них любви к родной литературе! И ведь так и есть: стремился русский писатель писать правду. Он-то стремился, но… Стихи «На смерть поэта» Лермонтова ходили в списках, впервые опубликованы за границей. «Демон» — тоже. С романом «Воскресение» у Толстого были большие неприятности; что же касается XX века, то у Платонова, писавшего правду, у Булгакова, писавшего правду… Надо ли продолжать?

«…некоторые редакторы, пользуясь гласностью, начали усиленно гоняться за сенсациями. Время идти вперед, вскрывать новые проблемы…»

«Скажем, разоблачение лысенковщины нужно, но национальной культуры этим не обогатишь…»

Значит, оратор, спасибо ему, не против разоблачения лысенковщины, но умеренного. Не романы же об этом писать!

С трибуны раздавались голоса, возражавшие против предстоящей публикации романа «Доктор Живаго». Один — на том основании, что роман этот «весьма слабый», а другой — потому что роман «уже пережеван на Западе». Не по душе некоторым и публикация прозы Набокова. По словам одного оратора, Набоков был «наиболее чтимый на Западе из писавших на русском языке». Этим знатокам Запада неведомо, что т а м обратили внимание на Набокова именно и только тогда, когда он п е р е с т а л писать на русском языке.

«…нынешняя переоценка ценностей подлинных ценностей все же не касается… Пока я не слышал, чтобы кто-то восторгался новыми духовными открытиями, и сам я таких открытий не вижу… Есть ли у нас такие писатели, которые шли впереди перестройки, которые своей деятельностью подготовили ее? Есть. Виктор Астафьев, Василий Белов, Валентин Распутин, Сергей Воронин, Юрий Бондарев, Петр Проскурин, Михаил Алексеев, Иван Тарба…» и другие.

Как интересно! Трое из здесь названных были среди тех, кто написал письмо, обвинявшее «Новый мир» Твардовского, среди прочего, еще и в издевательстве «надо всем, что связано с любовью к отчим местам, к родной земле, к деревне и почему-то особенно к русской старине». И вот через двадцать лет мы узнаем, что авторы этого письма готовили перестройку! Если то, к чему их деятельность привела, называть «перестройкой», становится понятно, почему для этого оратора ни поэма Твардовского, ни «Реквием» Ахматовой подлинными ценностями не являются.

В том, что звучало с трибуны и говорилось у самовара, обнаруживается немало общего. Перед нами представители одной группы?

Ни в коем случае! Когда один из гостей высказал за чайным столом такое предположение, то остальные гости на него очень рассердились.

С трибуны разъяснили, что группировок среди представителей «молодой литературы» и вообще нету. Другое есть: «противоборство двух подходов к литературе, культуре, истории, наконец, жизни, один из которых стремится привить безразличие к коренным вопросам бытия, а другой, сколько хватает сил, утверждает народные и единственно плодотворные устои».

Итак, большинство выступавших у самовара и на трибуне — это представители «подхода, утверждающего народные устои». И те, и другие просили старших, облеченных властью товарищей помогать им, молодым, эти устои защищать.

На трибуне:

Молодым литераторам «надо помогать. Как? Прежде всего предоставляя возможности больше и быстрее печататься. Творческому становлению молодых помогло бы и издание литературного еженедельника».

У самовара:

«Та ситуация, которая сложилась сейчас в литературе с молодыми, она совершенно ненормальная… Я дожил уже до брюшка и до лысины… Но вот 25 лет пребываю вроде как в молодых писателях… но для меня как для писателя ни Союз писателей, ни ЦК ВЛКСМ ровным счетом ничего не сделали».

На трибуне:

«Плохо, когда молодые литераторы встречаются с равнодушием, не получают должной поддержки… дележ отпущенного «листажа» делают зачастую люди, которые видят в молодом писателе не товарища, не коллегу, а конкурента».

У самовара:

«…стоит издателям поменьше бояться, тем более мы ведь никакой аморальности не несем, никакой антисоветчины не несем. Ведь мы несем что? Новые взгляды на то, как сделать нашу страну лучше».

Просьбы молодых были услышаны:

«Теперь насчет административных форм помощи. План издательства «Советский писатель» утверждается на секретариате… Мы сказали издательству: половину почти рукописей писателей уже именитых, печатающихся, из плана изымите. И поставьте молодых. Если б вы знали, сколько мы нажили себе врагов!» В. Карпов добавил, что редсовет издательства состоит из «очень именитых писателей, переживающих за судьбы литературы, и за вас в том числе».

Итак, «дележ листажа» состоялся, именитых убрали, «молодых» включили. О каких «именитых» речь? Словарь Ушакова утверждает, что прилагательное «именитый», ныне устарелое, означало важное, значительное лицо и чаще всего применялось к купцам: «именитое купечество». Но слово к нам возвратилось в двух значениях: в первом случае «именитый» было попросту произведено от существительного «имя», а во втором — в точном соответствии со значением, указанным в словаре: лицо важное, значительное. Слово, еще в 30-е годы названное Ушаковым «устарелым» (видимо, из-за исчезновения купечества), вновь вернулось к жизни. Ибо из кого состоит редсовет издательства? Из лиц важных, значительных. Вот им ничего не стоило выкинуть из плана почти половину рукописей, возможно, договорных. А сделано это по распоряжению еще более «именитых» — членов секретариата Союза писателей. «Листаж» поделили в пользу «молодых», называя это «омолаживанием литературы» и весомым вкладом в дело перестройки…

В. В. Карпов сказал, что на чаепитие приглашены те, на кого можно положиться, кто уже «встал на крыло», уже выпустил одну-две книжки. Тех, на чьи плечи, как выразился один из приглашенных, завтра ляжет то, чем занимается нынешняя администрация Союза писателей. Это значит, что они вот-вот могут стать «очень именитыми» и начнут сами производить «дележ листажа».

Надо все-таки познакомиться хоть с какими-то произведениями представителей «молодой литературы». Что, интересно, пишет тот, кто жаловался у самовара, что для него как для писателя за 25 лет никто ничего не сделал? Узнаю, что он выпустил сборник рассказов и критических статей тиражом в 50 тыс. экз. и книжку в «Библиотеке «Огонек» тиражом в 80 тыс. экз. Надо прочитать. Заодно познакомиться с кем-нибудь из поэтов. Тут мой выбор был случаен. Увидела в магазине тоненький стихотворный сборник с портретом автора. Знакомое лицо! Где я его видела? Ах, вон где: тоже сидел у самовара.

Начнем с прозаика. Сергей Лыкошин. «За белой стеной» («Современник», 1984, тираж 50 тыс. экз.). В первом рассказе, мы знакомимся с дипломатом по имени Олег. Он работает за рубежом и с тоской по родине борется вот каким рассуждением: «Я профессиональный дипломат. Я должен понимать, что мое дело — отстаивать интересы Отечества в пределах чуждых — такое же необходимое, как и дело врача, военного, учителя».

В город приезжают на гастроли наши артисты, и среди них — Стас, друг юности Олега. Олег мечтал в беседах с другом «отвести истосковавшуюся по родным местам душу», но, увы, не нравится Олегу поведение Стаса, попавшего за рубеж. «Олег сегодня поймал этот взгляд, пристально рассматривающий какие-то безделушки на полке книжного шкафа. Взгляд недобрый, с оттенком обиды. Бесконечные разговоры о барахле… восхищение мертвыми камнями и витринами…» О каких «мертвых камнях» речь — непонятно. Остальное понятно. Стас: а) завидует убранству квартиры друга; и б) восхищен зарубежным изобилием. Олег-то «знал цену этим лощеным мостовым, забитым товаром магазинам, аккуратным прическам и холодным глазам». А Стас при виде «лощеных мостовых» и всего прочего такой же моральной выдержки не проявляет. Хуже того, «что за уничиженность в этих беседах с приехавшими из западного сектора театральными оболтусами из полупорнографического и никем не посещаемого театра!».

Итак, Стас, очутившись за рубежом, не сумел сохранить присущее нашему человеку достоинство и заискивает перед оболтусами только потому, что они живут на Западе среди изобилия. Но самое неприятное в поведении Стаса — это то, что он за время пребывания на Западе не испытывал тоски по Родине! «Кто-то, кажется, Стефан Цвейг, говорил (вспоминает Олег), что у русского человека ностальгия начинается в тот момент, когда он переезжает границу, покидает Родину… Бред! Как весел, больше того, счастлив до бестактности, до неприличия был все эти дни Стас».

Не прав Стефан Цвейг! Вот Стас. Если он иной раз и падал духом, то только от зависти, а так все время веселился. На вокзале в день отъезда: «Дурачился… рассказывал глупейшие анекдоты и ничем не выразил ни малейшего сожаления в связи с предстоящей разлукой. Олег-то знает эти минуты, как не терпится сесть в вагон поезда и не спится ночью до самого приезда в Брест… Нет, молодой парень из их труппы, кажется, Виктор, вел себя куда достойнее. У него хоть какая-то грусть все время в глазах была».

Итак, Олегу хочется, чтобы его старый друг все дни пребывания в городе ходил «хоть с какой-то грустью в глазах»? Но если сам Олег утешает себя тем, что отстаивает интересы «Отечества в пределах чуждых», то и Стас мог утешаться этим же. Он явился в эти «пределы» работать! «Грусти в глазах» уже в крайнем случае можно требовать от туристов — эти-то на Западе ничего не отстаивают, а едут исключительно развлекаться.

Ну а почему же Олега раздражает веселье Стаса на вокзале? В этот радостный день, когда такие, как Олег, от счастливого предвкушения встречи с родными местами не могут заснуть до самого Бреста, в этот-то светлый день почему не повеселиться? Олег обижен, что старый друг «не выразил ни малейшего сожаления в связи с предстоящей разлукой». Но, может быть, Стаса так радовала предстоящая встреча с Родиной, что он и с другом расставался без сожаления? Уж это-то Олег мог понять и простить? Но нет! Он не прощает Стасу ни веселья во время пребывания на Западе, ни веселья в день расставания с Западом. Чем это объяснить?

Но был ли Олег? И Стас был ли? Не вызывают доверия эти персонажи! Произведение, здесь цитированное, явно не имеет отношения к художественной прозе. Оно скорее напоминает инструкцию, адресованную бюрократом гражданам, выезжающим за границу. Им предписывается: ходить с грустью в глазах, на витрины не пялиться, на шею чужеземцам не кидаться. А вот как вести себя на вокзале в день отъезда на Родину — четких указаний нет.

Прочитаем еще рассказ… Некий Мещеряков решил остаться холостяком. Почему же он избегает брака? Автор объясняет это тем, что Мещеряков не хотел иметь детей. Сам он вырос без отца, очень страдал и завидовал сверстникам, у которых отцы были. «Именно поэтому, от жестокой сердечной тоски, пережитой в детстве, решил он исключить из числа возможных вариант с мукой его ребенка».

После варианта с мукой ребенка у меня исчезло желание продолжать знакомство с произведениями прозаика. Перейду к поэту. Борис Маслов. «Письменный подоконник». («Молодая гвардия», 1986, тираж 6 тыс. экз.):

Прошу прощения, Гаврила тут ни при чем. Почему-то вдруг вспомнился. Продолжим стихи:

Опять Гаврила! Почему стихи молодого поэта упорно вызывают к жизни Гаврилу? Нет. Опасаясь его нового появления, я не буду цитировать последнюю строфу. Речь идет о том, что ветеран рассказывал школьникам жестокую правду о войне, не щадя их нежных детских душ. «Но о войне и надо так!» — восклицает автор.

А вот о ветеране «надо ли так»? Плясовая интонация, уместная для рассказа о похождениях Гаврилы, совершенно не пригодна для той задачи, какую пытался поставить перед собой поэт. Поэт ли?

Вот еще стихи:

Но если из всего им написанного он всего и оставил: «трам-па-пам-па… у окон побиралися птицы», а остальное самокритично отбросил, то каково же было это остальное? И интересно, между прочим, какая именно строчка удержала руку лирического героя, замахнувшегося на старика? А впрочем, неважно! Какая бы она ни была — благодаря ей старика не побили, и то слава богу!

Допустим, что две мною прочитанные книжки нетипичны. Такие попались, не повезло. Тем более что последнее время в журналах стали появляться новые имена, сразу обратившие на себя читательское внимание. Каков возраст этих одаренных авторов? Не знаю. И читателю до этого дела нет. Ибо не было в России такой категории — «молодая литература». Другое было: либо человек имеет право называться «писателем», либо не имеет. Это право заслуживалось только одним: достоинством произведения. Талантом. «Таланту ничего не нужно!» — говорил Твардовский. Это значит: талант повышенного внимания к себе не требует, рукописи свои не «пробивает», путь к читателю ищет с а м. А ведь многие из тех, кто выступал у самовара и на трибуне, только тем и занимались, что требовали, обвиняли, жаловались, да еще объявили о существовании «проблемы молодых», решение которой зависит от отношения к н и м!

Так смею ли я, ознакомившись всего с двумя книжками, делать какие-то выводы? Смею. И вот почему. Скажите откровенно: можно ли, имея за душой такие тексты, — выше цитированные, — чего-то требовать? А требуют! И требования удовлетворяются. Издают эти тексты, не жалея на них «листажа» и заодно не жалея читателя. И кто мне поручится, что среди произведений других выступавших мы не найдем ничего похожего? Ведь, судя по языку, каким некоторые из них выражали свои мысли, такое подозрение не беспочвенно… Между прочим, один из выступавших у самовара сообщил, что, готовясь к чаепитию, он просмотрел 167 книг молодых поэтов, и все они являются «совершенно одинаковыми». В этом он винит издателей, которые «не дают молодым открывать и открываться». Но меня в этом сообщении поразило другое: цифра. Подумать только! Членов Союза писателей свыше десятка тысяч, а недавно возникших и уже издающих свои книги поэтов — чуть не две сотни!

Как это объяснить? Быть может, литературный дар сегодня уже не является непременным условием для того, чтобы числиться в писателях? К образованию, видимо, тоже особых требований уже не предъявляют?

Попробуем разобраться.

Представителей «молодой литературы» просили помогать воспитывать подрастающее поколение. А вот как их самих воспитывали? Каковы были литературные нравы в годы молодости тех, кому сейчас под сорок, и в годы ранней юности тех, кому сейчас под тридцать? Что говорилось вокруг них? Что они слышали?

А слышали они о том, как богато живут писатели. Не все, конечно, а те, кто занимает ответственные посты: члены секретариата СП, директора издательств, главные редакторы журналов. «Писатель без власти — никто!» Эти слова я услыхала из уст жены одного из секретарей СП, а заодно и главного редактора толстого журнала. В те годы — более двадцати лет назад — эти слова меня рассмешили. Скоро я поняла: смеяться было рано.

Этот главный редактор в подведомственном ему журнале печатал свой многостраничный роман — вторая половина 60-х годов. Однажды, зайдя в редакцию этого журнала, я услыхала рыдания. Раньше мне не приходилось слышать, чтобы в рабочее время, на рабочем месте так отчаянно рыдали, а главное, все вокруг спокойны, на помощь никто не кидается, смех, разговоры, машинки стучат. Спрашиваю: что это?

— А-а, — отвечают, — это наша сотрудница. Рукопись Главного читает и правит. Работа тяжелая, требует уединения, ей и выделили уголок под лестницей.

— Но почему?

— А у нас редакторша первоклассная, Главный ее ценит, боится, как бы в другой журнал не переманили, вот и избавил ее от предварительной работы. Эту бедняжку засадили вычитывать и ошибки исправлять. Целые абзацы приходится переписывать! Еще хорошо, если поймешь, что автор сказать хотел, а бывает, и понять-то невозможно! Видно, опять на такой абзац наткнулась, нервы и не выдержали. Вторую неделю под лестницей сидит.

Рыдания смолкли. Значит, страдалица какой-то выход нашла и успокоилась. Я представила себе маленький стол, втиснутый в уединенный уголок под лестницей, и эту мученицу, склонившуюся над рукописью, над исчерканной, над залитой слезами рукописью…

Начало восьмидесятых. Сидя в поликлинике (очередь к врачу), я услыхала, как одна писательская жена хвастается другой писательской жене:

— Мой-то! Четырехтомник себе в Гослите выбил!

А другая фальшивым голосом сказала, что очень рада и поздравляет. И я подумала, что худо придется сегодня мужу этой другой. Много чего он услышит, вроде: «Сидишь как пень! Под лежачий камень… Некоторые вот умеют… А чем он лучше тебя? Да позвони ты такому-то, он же тебе обещал!»

Кое-что, значит, я слышала своими ушами. И все же с трудом верила слухам, ходившим о тех, кто занимает посты, — о «наиболее именитых» и «очень именитых».

Говорили… Что один из них, например, свои многотомные романы печатает: а) в толстых журналах, б) отдельными изданиями, в) в «Роман-газете», г) в томах «Избранного» и д) в собраниях сочинений. Все это переиздается в национальных республиках на двух языках: на родном и на русском. Тиражи — многомиллионные. Издается трехтомник «Избранного» и жены именитого миллионщика. Включились и дочки. Старшая переводит с языков народов СССР (толстые журналы, отдельные издания, «Роман-газета»), младшая… Младшая, кажется, тоже что-то пишет…

А вот что говорили еще об одном… Пока он не стал «очень именитым», держал себя скромно, писал иногда в газеты статейки… Но вот он занял пост директора издательства и сразу ринулся в художественную литературу. Роман написал. Повести. Рассказы. Все это объединил в один сборник. Сборник будто бы несколько раз выпустили все существующие в Москве издательства, а вскоре включились и издательства периферийные. И будто только в одной Москве тираж сборника превышает миллион экземпляров! Я отказывалась этому верить. Быть не может! Да каким же образом?

Мне отвечали:

— Очень простым. Например: в одном московском издательстве работает его сноха или невестка, черт, я вечно в этом путаюсь. Короче: жена сына. Значит, наш директор издает у себя книги начальника этой снохи, а начальник пробивает у себя произведения директора…

— А сноха-то при чем?

— Через нее связь установили. Тем временем деверь сына директора…

— У мужчин, кажется, не девери, а шурины. Впрочем, я сама в этом нетверда…

— Неважно! Какой-то, в общем, родственник, так вот он… А что касается периферии, то наш издает ихних директоров, а они — нашего… Теперь, значит, свояченица редактора толстого журнала…

Голова шла кругом от этого хоровода родственников и свойственников. Я долго не верила. Но наша печать постепенно приучала меня верить в эту поразительную пробивную силу «очень именитых». Я имею в виду статьи, посвященные их творчеству.

Вот, например, едва успела выйти книга одного из них, как толстый журнал посвятил отклику на это произведение 14 страниц: две колонки, шрифт мелкий. Много интересного узнаем мы об этом писателе…

Его «основная характеристическая черта» — «нераздельность художника и мыслителя…» В его произведениях «поэзия чудным образом произрастает из самой жизни, наполняясь глубоким философско-психологическим содержанием, трепетным человеческим чувством и беспокойно ищущей мыслью».

В статье помянут Флобер, советовавший пристальнее вглядываться в его произведения. Нам же советуют столь же пристально вглядеться в творчество рецензируемого писателя. «Однако недостаточно лишь пристально вглядеться, надобно, по словам великого Гоголя, много «глубины душевной, дабы озарить картину», взятую из жизни, и «возвести ее в перл создания».

От кого же, боже мой, требуется душевная глубина? Не от нас же, читателей! Ведь мы ничего не озаряем и в перл создания не возводим. Нам бы только суметь пристально вглядеться, а возводить в перл — дело не наше. Автор статьи неясно выразил тут свою мысль. Но сам-то он вгляделся и взволнован: «Уже с первых строк покоряет, властно захватывает… пиршество красок и звуков, блистание природы, ликование жизни»… «Искусство высокого класса…»

Внезапно на сцене появляется древнегреческая трагедия. «Она… и сегодня потрясает нас… Проходит время, является новый художник и творит иную трагическую ситуацию».

Следует обширная цитата из рецензируемой книги. Но внезапно автор статьи прерывает себя. «Опускаю два абзаца — не могу, сердце болит… Продолжаю следующий…»

Боль, пронзившая сердце критика, говорит о том, что наш современный писатель не хуже древних греков умеет ранить души трагедией.

Еще обширная цитата: приводится описание печального события — похорон. «Согласитесь, — с дружеской доверительностью обращается к читателю автор статьи, — во всем этом есть нечто от «Реквиема» Моцарта, с его мужественной скорбью…»

Прямое отношение к нашему писателю имеет и Шиллер, сказавший, что «истинное искусство только то, которое доставляет высшее наслаждение». А также Гораций: этот советовал примешивать «к своей мудрости немного безумия».

Легко догадаться, что писатель, о ком идет речь, и высшее наслаждение умеет читателю доставить, и, чтобы не слишком утомлять его своей мудростью, умеет вовремя примешать к ней немного безумия: «…сверкает… ослепительной искрой, разряжая напряженную обстановку», — как сказано в рецензии. К тому же наш писатель «улыбчив», не чужд юмора. В его юморе «слышится только ему присущая смысловая интонация, мягкая, душевная, прозрачная и ободряющая». Тут на сцену выводят Лескова, Сервантеса и Достоевского. Ибо в юморе писателя «есть нечто от смеха Лескова — доброго, искреннего, с искоркой лукавства и затаенной грусти, много думающего человека». А Сервантес с Достоевским в своем творчестве «отразили две стороны бытия — комическую и печальную». Это же отражает и наш писатель.

Да и жанр, в котором он недавно стал работать, — жанр особый. Ну, «любитель аналогий… может отыскать… и нечто из «Диалогов» итальянца Джакомо Леопарди, из произведений француза Бертрана, даже из древнейших памятников арабской художественной культуры и так называемых стихов Библии…» Ко всему этому добавляют, что и наш родной И. С. Тургенев в этом же похожем жанре что-то там писал, однако так, да не так! Ведь это писатели разных эпох! А значит, о жанре современного писателя «можно говорить… как об оригинальном жанре, не имеющем аналогов в русской литературе».

А что это значит — быть оригинальным? Разъясняют: «Например, с точки зрения Канта, оригинальность должна быть первым свойством гениальности…» Следом упомянуты Гёте и Л. Н. Толстой — им тоже удавалось быть оригинальными.

Вот на этом, думается, автору статьи следовало бы остановиться: дальше идти уже некуда! Но, оказывается, есть куда! Оказывается, наш писатель еще и умеет «опережать общественное сознание…». «Это свойство великих мастеров. В равной мере оно характеризует и комедии Аристофана, и «Аппассионату» Бетховена, «Войну и мир» Толстого и «Тихий Дон» Шолохова…

Эти выразительные цитаты, доказывающие нам, что рецензируемый автор — «великий мастер», а короче говоря — гений, я почерпнула из статьи «Необычная книга, или Рождение нового жанра», посвященной творчеству Ю. Бондарева. Автор статьи: Н. Федь. «Наш современник», № 5, 1987 год.

Но ведь вопрос о том, кто гений, а кто не гений, решает время. Так было принято и у нас в России, и в других странах мира. Кому из философов, писателей, композиторов, столь расточительно тут упоминаемых, доводилось при жизни читать о себе что-либо подобное? Кому? Данте? Горацию? Флоберу? Канту? Моцарту? Гоголю? Сервантесу? Достоевскому? Кому, я спрашиваю, кому?

А впрочем… Если заглянуть в глубь веков, то нечто подобное — в смысле безудержных похвал, расточаемых в лицо живому автору, — отыскать можно. Император Нерон, как известно, играл на лютне и исполнял песенки собственного сочинения. Этим искусством громко восхищались придворные и прочие приближенные лица. И тоже никакой меры в своих восхвалениях не знали…

Однако вернемся от Нерона к нашим дням. Прочитала я как-то в газете статейку о том, что в одном селе открылся «первый в области литературный музей». Он находится «в доме, бережно подновленном руками мастеров-реставраторов. Войдем в него».

Войдем.

Музей литературный, и там «на широком деревянном столе» хранятся книги писателя с его бесценными автографами. Сохранена обстановка, «старенькая деревянная кровать» отца писателя, и еще разные предметы домашнего обихода. Ну что-то вроде дома в Ясной Поляне. С той разницей, что там и дом побольше, и мебель побогаче. Там жила семья помещиков, а тут — семья «потомственных охотников». Поэтому стены скромного домика увешаны старинными ружьями, а на столе «стоит небольшая скульптура… вырезанная из кедра» и изображающая отца писателя, который в одиночку ходил на медведя. «Скульптору удалось передать характер самобытный, суровый и одновременно добрый, рассказать о человеке-испытателе, исследователе, землепроходце…»

Кто же этот мастер пера, на открытие музея которого «прибыла автобусная экскурсия школьников… пришли сельчане», приехали гости из города? Кто заслужил такую любовь земляков, что дом, где он родился и вырос, бережно реставрирован опытными умельцами? А соседствующей с музеем библиотеке преподнес свою картину — «Подпасок» один художник из тех краев. «Она — о детстве и отрочестве писателя. О том времени, когда в 1924 году юный селькор… опубликовал свою первую заметку».

Каким образом удалось художнику в одной картине охватить детство и отрочество писателя в бытность его «подпаском» и одновременно юность в бытность его «селькором»? Впрочем, и скульптору «в небольшой скульптуре, вырезанной из кедра», тоже удалось многое поведать об отце писателя. И не в этом суть! Суть в том, что писатель, чей отчий дом стал музеем, жив по сей день. Это Г. Марков. А живое описание музея принадлежит перу Т. Каленовой из Томской области («Правда», 19 апреля 1986 г.).

Не знаю, как там у них на Западе, но у нас в России от Хемницера и Державина до наших дней еще не было музеев, посвященных здравствующим работникам пера! Созданием музеев занимались обычно позже. Значит, вышеописанный музей — это эксперимент, доселе неслыханный. Не начнут ли возникать его филиалы? Все может быть!

И это в то время, когда в Шахматове нет… Когда в Переделкине нет… Когда в Захарове нет… Впрочем, если я начну перечислять, чего у нас нет, далеко заведет. Я ведь о том, как живут и прославляются «очень именитые».

Долгие годы многое в их деятельности было покрыто завесой тайны. Теперь, когда наступило время гласности, эта завеса то там, то сям приподнимается…

Из статьи «Авторы и тиражи» («Известия», июль, 1987 г.) мы познакомились с цифрами тиражей некоторых авторов. А еще в статье сказано, что «прижизненные тома сочинений и тома «Избранного» превратились в настоящий бич издательств. Например, в XII пятилетке этой чести предполагается удостоить 820 литераторов! Более восьмисот живых классиков!» Автор статьи считает, что издательскому делу необходима гласность. Только она поможет устранить «перекосы» в этом деле и «бесконтрольное тиражирование уважаемых авторов».

По поводу «бесконтрольного тиражирования» пишет читатель из г. Пермь («Огонек», № 36, 1987):

«Так и встали перед глазами завалы «Роман-газеты» в книжных магазинах и киосках «Союзпечати»… миллионы экземпляров. И мелькают одни и те же имена, есть среди них и свои чемпионы. А. Чаковский, например, был здесь издан 21 раз, О. Гончар — 15, В. Кожевников — 16, П. Проскурин — 12, И. Шамякин и С. Бабаевский — по 14 раз…»

А денег-то, а денег сколько ухлопано на эти «завалы»! Редакторы, корректоры, типография, авторские тысячные гонорары и бумага, дефицитная бумага, которой не хватает на классиков!

В интервью, данном журналу «Огонек» (№ 34, 1987), Габриэль Гарсиа Маркес заявил: «Мне рассказали, что мои книги исчезают, не доходя до посетителей книжных магазинов, и возникают на черном рынке… Честно говоря, я не понимаю, как все это происходит…»

Откуда же ему понять? У них на Западе делается так. Заключив договор с автором, издатель платит ему аванс, а затем 10 процентов с каждой проданной книги. Если книга разошлась — печатают новый тираж. А если нет? Плохо издателю: он теряет деньги. Не сладко и автору: на один аванс далеко не уедешь. Таковы жестокие нравы мира чистогана.

Наши издательства и лица, их возглавляющие, а также авторы свободны от таких ударов судьбы. Наш свободный издатель может назначить любой тираж, хоть миллион. А если «Роман-газета» — то и три миллиона. И пусть все это пылится на полках — с издателя как с гуся вода: убытки ему возместит государство. Оно у нас велико и обильно, и не то ему приходится выдюживать. И с автора как с гуся вода: свои полистажные и потиражные он получит. Плохо только читателю.

Обездоленный читатель ищет выходы. Много рассказов мне довелось слышать на эту тему. Вот один из них.

«Электричка с такого-то вокзала. Езды 25 минут до станции такой-то. Выходите. Повернете налево и увидите цепочку людей. Молча идете за ними. Упретесь в лесок небольшой, но густой. Тропинка. Выведет на лужайку. Народу там бывает порядочно, но очень тихо. Одни на траве сидят — это продающие. Другие неспешно прогуливаются — это покупающие. Да! Не забудьте заранее написать на картонке, крупными буквами, лучше всего тушью, какую книгу вы желаете купить. Держите картонку в опущенной руке, но так, чтобы текст был виден сидящим. И гуляйте спокойно. Пока вас не остановит легкое посвистывание…» — «Милиция?» — «Нет, что вы! На это дежурные выделены, в лесу разбросаны. Как завидят милицейскую форму, предупреждают. Тоже, говорят, свистят, но громко, и на какой-то мотив. Мне этого слышать не пришлось, везло! А легкий посвист означает: есть ваша книга, есть! Шепотом называют цену. Торговаться не рекомендуется».

Тут обычно рассказчик воодушевляется и сообщает вам, какие прекрасные книги удавалось ему этим способом приобретать. И не какие-нибудь эдакие, в смысле не наши, а наши, наши, родными издательствами изданные, но тиражами, спрос не удовлетворившими. Бойко идет подпольная торговля. Есть, говорят, варианты зимние. Есть на случай ненастной погоды… А если вдруг милиция? Летом понятно. Можно прикрыть книги рюкзаками, сесть на них и хором затянуть что-нибудь классическое, вроде: «Выхожу один я на дорогу…» Собрались, мол, песни петь. А зимой как?

Там вот и торгуют книгами Габриэля Гарсиа Маркеса. О чем он слышал, не веря своим ушам. А минувшим летом, быть может, на лужайках хорошо расходилась подписка на сочинения Бунина. Не всех членов Союза писателей их родная Лавка смогла этой подпиской обеспечить, что обычно и бывает с книгами, пользующимися спросом. Очереди. Волнения. Мольбы. Проклятия. Лишь пройдя через это, да и то не всегда… А как быть тем, у кого этой Лавки нет? А тем, кто живет на периферии?

Но все же: куда деваются штабеля некупленных книг? Габриэлю Гарсиа Маркесу ни за что бы не догадаться! А я знаю. Вернее, подозреваю. В макулатуру они уходят! Подъезжает к магазину с черного хода грузовик, затем, нагруженный книгами, едет… Куда именно — не знаю. И где, в каких подвалах, какие люди вынуждены заниматься этим производительным трудом — уничтожать ненужные книги, превращая их в нужную макулатуру?

А ведь подтвердились слухи о директоре издательства! Ему «за проявление нескромности, нарушение этических и нравственных норм, выразившееся в многочисленных изданиях и переизданиях своих книг…» секретариат правления Союза писателей объявил выговор («Литературная газета», 26.VIII.1987).

…Недавно по телевизору нам показали борьбу милиции с «несунами». Волнующие сценки! Камера следит за человеком, укравшим на фабрике коробку конфет. Человек стоит на улице, стремясь продать конфеты кому-нибудь из прохожих. Вот один остановился…

— Неужели купит? — слышен голос журналиста, участника этой милицейской затеи. В голосе — волнение. Боже мой, неужели этот прохожий, такой приличный на вид, явно отец семейства, — неужели же он купит ворованное, из-под полы продаваемое, нарушая этим наши этические и наши нравственные нормы? Неужели? Купил! Ату его! Свет юпитеров на него или на нее, купивших краденое! К позорному столбу их! Допрашивайте их прямо на улице! А что касается несуна…

Да вот, кстати! Их-то, несунов, мелких воришек, их как наказывают? Тоже выговором? Или более чувствительно? Как? Хотелось бы знать!

А я вот думаю, почему бы милиции вместе с телевидением не направить свой светлый луч в то темное царство, где идет уничтожение миллионов нераскупленных книг? Это было бы волнующее, а главное, новое зрелище! Ведь несунами и милиция, и печать уже давно занимаются. А вот деятельность «очень именитых» лишь сейчас понемногу становится достоянием гласности.

Пусть понемногу. И на том спасибо.

В «Литературной газете» (1.VII.1987) опубликовано «Письмо в редакцию» за двумя подписями. Там сказано, что в минувшем году одиннадцатым изданием вышел в свет роман одного из «уважаемых авторов». Этим нас не удивишь. Мы уже знаем, какой урожай умеют собирать «очень именитые» с одной-единственной книги. Но интересная подробность! Роман исторический, действующие в нем лица не придуманы. Авторы письма не берутся судить, «почему критика в течение многих лет обходила эту книгу, но незнание автором исторической ситуации бросается в глаза буквально в каждой прочитанной главе».

Почему молчала критика? Но это же элементарно! Произведения не исторические восхвалять легко — как мы убедились! — дескать, я так вижу, мое прочтение! Но если автор берется за историю и на каждом шагу врет, тут сложнее. Хвалить опасно: надо ли привлекать внимание к этому сомнительному произведению? Но и ругать «очень именитых», уличая их в невежестве, еще опаснее! Лучше промолчать. Что критики и делали. Лишь недавно, узнаем мы из письма, в период гласности, когда мы все так расхрабрились, «Военно-исторический журнал» отважился сообщить «о многих ошибках и неточностях» романа. Вот одна из «неточностей»…

Два персонажа романа, люди, реально существовавшие, были когда-то неправедно осуждены, но давно реабилитированы. «Роман же, автор которого до сих пор ничего не сделал для восстановления истины, по-прежнему бросает тень на этих людей».

Итак, в первых изданиях романа два исторических лица ходили с клеймом «враг народа». Официальное признание в том, что никаких преступлений они не совершали, не помогло. Клеймо осталось во всех изданиях романа, включая одиннадцатое, прошлогоднее.

Автор счел нужным дать объяснения («Литературная газета», 30.IX.1987)… Дело в том, что над своим романом «Грозный год — 1919-й» он начал трудиться еще в конце сороковых годов. Ну а в те времена искажал историю не он один. Кого-то из действующих лиц не разрешалось упоминать вообще, другие же числились во «врагах народа». Доступ в архивы закрыт, и вообще писатель был связан по рукам и ногам. Значит, не виновен?

Но простите. Речь-то идет о последних переизданиях, а самое из них последнее: 1986 год. Почему же автор не задумался над изменениями, происшедшими в репутации его героев за сорок, боже мой, лет? Почему?

А я думаю вот почему. Недосуг ему было свое произведение перечитывать, а тем более исправлять. Надо было засадить за чтение и исправление какую-нибудь из сотрудниц возглавляемого им журнала. Вот пусть бы она, бедняжка, сидела бы, проверяла бы, плакала, снова проверяла… Но не догадался. А у самого времени в обрез. Одни хлопоты о переизданиях сколько сил отнимают!

Тебя переиздают, а ты в своем журнале печатаешь либо произведение самого директора издательства, либо жены его, либо сына, либо дочери. Где тут найти время для перечитываний и исправлений?..

Да. Я забыла назвать автора романа «Грозный год — 1919-й». Это Г. К. Холопов.

А теперь скажите, чего можно ждать от молодых, пусть и сорокалетних, живших в обстановке подобных литературных нравов? Безвременье, вызванное многолетним застоем во всех областях, набравшая силу и уверенная в безнаказанности бюрократически-коррупционная система — это воспринято некоторыми молодыми как норма. А слова «писатель без власти — никто» — как аксиома.

Летом 1970 года я услыхала из уст Твардовского врезавшиеся мне в память слова: «Они писать не умеют, но им это и не нужно». Это было сказано о нескольких членах Союза писателей, занимавших «посты».

Лето семидесятого года. «Нового мира» Твардовского больше нет.

На страницах этого журнала впервые появились произведения тех авторов, имена которых ныне известны всем. Правда «очернительской» быть не может, «одна неправда нам в убыток» — таков был принцип журнала, любимейшего журнала всех мыслящих людей страны. В своем отделе критики журнал бескомпромиссно выступал против всяких подделок под литературу, невзирая на посты сочинителей…

Вот одна из причин, почему так страстно сражались против «Нового мира» тогдашние силы торможения, расчищая себе дорогу. И одержали победу. «Новый мир» свое существование прекратил. Спокойно стало. Тихо. Никого не опасаясь, ни на кого в испуге не косясь, стало возможно публиковать какие угодно сочинения. Литературный уровень снижался на глазах. Образовалась целая каста «неприкасаемых» авторов. Мнимая литература, серая литература заявляла о себе все громче и росла, поглощая тонны бумаги. В издательствах целые семейные кланы возникали. Да что тут говорить…

И глядите! У тех, кому оттепель, наступившая после XX и XXII съездов, не по нраву была, не по силам, не по способностям, появились наследники. То время — с чужих, видимо, слов — они называют «попустительством» и проявлением «ползучей фронды». Не нравится им — а это уже на собственном опыте — и то, что делается в стране сегодня. Они это называют «погоней за сенсациями». И вообще — им этого не нужно.

А ведь казалось бы… Кончился период немоты и лжи. Можно вслух говорить о том, что было, и о том, что есть. Какой простор для литераторов! Сколько всего они могут сказать того, о чем нам говорить было заказано. Однако их больше устраивает положение дел, сложившееся в последнее десятилетие. Оно проще. Тут главное не пером владеть, а уметь «пробивать» свои писания. Тут не по достоинству будут оценивать твои сочинения, а по тому, к т о за ними стоит. Не писать тут надо уметь, а стараться овладеть одним-единственным оружием, но оружием бесценным — властью.

По-видимому, слова «Проблема молодых начинается с отношения к нам!» означают: подвиньтесь-ка вы, старшие! Поделитесь с нами властью. Пора: ведь вы ею уже попользовались, дайте и нам. Да и время: вам уж немного осталось!

Итак, выступления большинства представителей «молодой литературы» у самовара и на трибуне надо понимать, я думаю, вот как: в борьбу за право писать плохо включились свежие силы.

1988