Белогорская крепость

ДЕМОНИЧЕСКАЯ СИЛА

«Какой вывод сделает наша молодежь из этой картины?» — спрашивают три читателя из Молдавской ССР в письме, адресованном редакции журнала «Юность». «А ничего более интересного вы не могли бы поместить?» — допытывается с горькой иронией читатель, пожелавший остаться неизвестным. Читательница же Л. из Мурманска следующим образом сформулировала заданный редакции вопрос: «Могут ли ученики смотреть такую картину, и что может быть в их понятии соображении остаться?»

В вопросах ощущается явное недовольство журналом, и заданы вопросы не без злорадства: как-то будет редакция выпутываться, чем объяснит свой поступок?

Что же наделала редакция, какую совершила ошибку? Перелистаем прошлогоднюю подшивку журнала, найдем номер пятый. Там опубликовано несколько репродукций картин. Все они были на выставке художников Российской Федерации. Одну из этих картин, по мнению читателей, не следовало помещать на страницах «Юности».

На берегу реки три юные обнаженные девушки. Место уединенное, девушки позволили себе купаться нагими. На наш взгляд, художественное решение темы не должно бы вызывать упреков: все очень мило, чисто, скромно. Но читатели сердятся. В чем же дело?

Вот еще письмо из поселка Усть-Донецкого, Ростовской области. Письмо написано в больнице читателем М. по поручению группы больных. Они тоже недовольны редакцией «Юности» за опубликование репродукции, а также недовольны редакцией «Огонька». Что же там опубликовали? Дадим слово читателям, сохранив в неприкосновенности стиль и орфографию письма: «…во весь рост лицевой стороной сделана скульптура «Танцовщица». Как и я, многие больные такими произведениями реализма очень удивлены и раздосадованы, ведь иллюстрированные журналы смотрят и наши дети». Эти читатели сообщают далее, что на Западе имеются «клубы прожигателей жизни — бездельников», где посетителей обслуживают совершенно раздетые официантки, и вот в таких клубах изображения обнаженных вполне уместны. «У нас же нет клубов прожигателей жизни, и изображения голых женщин, на наш взгляд, излишни».

Не знаю, верны ли сведения читателей из Усть-Донецкого о западных нравах, но даже если верны, то при чем тут картина «Солнце, воздух и вода», при чем «Танцовщица»? Какую связь усмотрели наши корреспонденты между голыми официантками и произведениями искусства?

Дело тут, видимо, вот в чем. Этим читателям кажется, что картины и статуи, изображающие обнаженных, всегда только неприличны. Данным читателям неведомо, что все дело в отношении художника к изображаемому, дело в решении темы… Сама тема, тема как таковая, беспокоит этих читателей. Им кажется: как голых ни рисуй, кроме срама, ничего не получится, и публикация репродукций с голыми на страницах журнала — поступок безнравственный.

На таких же точно позициях стояли ханжи и фарисеи преимущественно минувших веков. Удержать эти позиции в наше время и в особенности в нашей стране трудно чрезвычайно! У нас делается все, чтобы познакомить трудящихся с лучшими произведениями изобразительного искусства: устраиваются выставки, массовыми тиражами выпускаются альбомы репродукций, широко открыты двери музеев и картинных галерей. Каждому легко убедиться, что живописцы и скульпторы всех времен и народов часто изображали обнаженных. В Третьяковской галерее можно видеть «Вирсавию» Брюллова, трех обнаженных юношей на берегу Неаполитанского залива Александра Иванова и его же картину «Аполлон, Гиацинт и Кипарис, занимающиеся музыкой». Музыкой-то они занимаются, но раздеты совершенно. Нагая Ида Рубинштейн, нарисованная художником Серовым, выставлена в ленинградском Русском музее. Картину Ренуара «Обнаженная» и статую Давида можно видеть в Музее имени Пушкина. Одно время там гостили картины Дрезденской галереи, и среди них знаменитая Венера Джорджоне…

Множество зрителей ежедневно посещают эти музеи, и там постоянно толпятся экскурсии школьников. Не только, стало быть, на страницах иллюстрированных журналов могут наши дети видеть голых, но вот и в музеях…

Почему же упреки и горькие вопросы адресованы только редакциям, а дирекции музеев остались в стороне? Эта непоследовательность объясняется, конечно, тем, что авторы писем понятия не имели о том, что делается в музеях. И репродукций не видывали. И не знали, что художники испокон веков рисовали, лепили, писали обнаженную натуру. Ее пишут на уроках живописи, ибо уметь изобразить человеческое тело необходимо художнику. Пианисты играют гаммы и каноны, живописцы пишут обнаженных — вот как обстоит дело.

Нет никаких сомнений в том, что авторы адресованных в редакцию писем чрезвычайно далеки от изобразительного искусства. Предосудительного в этом, разумеется, ничего нет. Мало ли у кого как жизнь сложилась. Но в таком случае, казалось бы, сначала немного ознакомься с вопросом, а потом уж атакуй редакции. Однако некоторые читатели поступают почему-то наоборот: сразу хватаются за перья и пишут. Мало этого. Пишут чрезвычайно агрессивно, не ограничиваясь мягкими упреками…

Возьмем, к примеру, читательницу Н. Она поначалу тоже задает вопросы: «Какая тема этого рисунка? Какой замысел? Или какое воспитание?» Но темперамент читательницы Н. не позволяет ей удержаться в этих границах. Четвертый вопрос нескрываемо гневен: «Что же вы опубликовали в своем журнале?» А пятый падает, как удар кнута: «Страницу разврата, разнузданности и бескультурья?» К чему приводят такие страницы, читательнице Н. хорошо известно: «Вот откуда берутся у молодежи своеволие, разнузданность и похабность».

Этот гнев и эту страстность объяснить придется все тем же: читательница Н. изображений обнаженных ранее видеть не пришлось. Она сообщает: «Поколение моего возраста воспитывалось без показаний подобных картин и рисунков». Следовательно, впервые она столкнулась с обнаженной натурой, лишь перелистывая иллюстрированный журнал. Это полное отсутствие художественных впечатлений, или, как она выражается, «показаний», не мешает читательнице Н. знать, чем надлежит заниматься художникам. Рисовать им следует «лишь то, что могло б нести с собой вежливость, истинную культуру и тактичность в поведении молодежи». Эта поборница культуры, в жизни своей не переступавшая порога картинной галереи, способна и вполне конкретно наметить для живописца ряд тем: «Он не мог нарисовать комсомольскую стройку? Стремление молодежи к уборке урожая? Новое в искусстве? В технике и многое другое, что можно популяризовать среди молодежи?»

Хотелось бы знать, высказывается ли читательница Н. по вопросам физики, химии и математики? Дает ли советы биологам и указания антропологам? Ах, почему бы в самом деле ей не делать и этого, не отговариваясь тем, что в данных предметах она не сильна! Ведь вот и в изобразительном искусстве не сильна, и мысли свои выражать не умеет, и с орфографией не в ладах, а художникам советует, а редакции поучает…

Житель Москвы читатель С. пошел еще дальше: он уж и советов не дает. Он в своем письме прямо пригвождает редакцию к позорному столбу: «За такую агитацию бесстыдства, безразличия и разврата вам не простят не только те из современного поколения, которые не пойдут за вами, но и те, которые попадают на эту омерзительную удочку». А кроме того, редакция, оказывается, призывает еще и к разрушению семьи. Дело в том, что подобные картины «вызывают единовременную животную страсть», что для некоторых куда привлекательнее, «чем единая семейная жизнь».

Какие уж тут советы людям, сознательно толкающим молодежь на путь разврата! Этим людям советов не дают, с ними поступают иначе. И читатель С. в заключение пишет: «Позор!!! За такие вещи милиция штрафует».

Читательница К. (из Латвии) вообще не считает нужным тратить лишние слова. Письмо ее предельно лаконично. С сотрудниками редакции, такое на страницах журнала допустивших, разговор короткий: «Их следует отдать под суд за аморальное разложение молодежи».

У каждого, разумеется, могут быть свои взгляды на изобразительное искусство. Излагая в письмах эти взгляды, необходимо, однако, их как-то обосновывать. Если же пишущий этого не умеет, а высказаться охота, то горячо рекомендуется добавлять: «мне кажется…», «на мой взгляд…», «мне не нравится, но, быть может, я ошибаюсь…»

Авторы цитированных здесь писем ничего не обосновывают, что не удивительно ввиду их малой осведомленности в затронутом вопросе. Но пишут тем не менее очень категорично. Почему бы это? А потому, я полагаю, что авторы писем совершенно убеждены в правильности тех требований, которые они предъявляют к искусству.

Что же это за требования?

Угрожавший милицией читатель С. настаивает на том, чтобы редакция «Юности» заменила на своих страницах «опстракционную илюстрацию настоящими художественными картинами». Выражено это требование странно, но по существу возразить против него нечего. Однако необходимо, чтобы человек, выступающий против абстракционизма, хотя бы знал, как это слово пишется. И не будет, пожалуй, чрезмерным ожидать, чтобы протестующий понимал значение употребляемого им слова. Поскольку «опстракционной илюстрацией» названа картина «Солнце, воздух и вода», есть все основания полагать, что читатель С. нетвердо знает, о чем говорит. Твердо он знает лишь одно: абстракционизм — слово ругательное. Усвоив это, читатель С. оперирует данным словом легко и свободно, обзывая «абстракционизмом» все, что ему лично, читателю С., непонятно и не нравится. Так он понял это слово.

Читательница Н. и ряд других читателей требуют от произведения искусства «воспитания», сурово спрашивая редакцию: «Какое воспитание в данной картине?» Требование сформулировано несколько прямолинейно и, я бы сказала, вульгарно, но по существу возразить тут опять-таки нечего. В самом деле: «чистого» искусства не бывает. Произведение искусства непременно влияет на зрителя, а надо, чтобы влияние это было облагораживающим. Вполне, значит, разумное требование.

Однако что именно понимают под «воспитанием» читательница Н. и другие авторы писем? Что имеют в виду, говоря о влиянии картины на зрителя?

Имеют они в виду вот что: стоит человеку увидеть картину, на которой изображена стройка, как он тут же побежит строить. А увидит он, скажем, натюрморт Кончаловского «Зеленая рюмка», как тут же побежит выпивать. Показывать такому зрителю картину, изображающую голых, конечно, совершенно невозможно. Читательнице Н. хорошо известно, к каким последствиям это приведет: «Значит, можно молодежи выходить в лес, на пляж, раздеваться наголо (?!) и вести себя совершенно свободно, да?»

Действие, оказываемое картиной на зрителя, мгновенно и осязаемо — вот как понимают влияние искусства наши корреспонденты! А кроме того, они убеждены, что воспитывать может лишь тема сама по себе. Поэтому-то и не следует рисовать голых или там рюмки, а следует рисовать что-то возвышенное и полезное…

Но как же в таком случае быть с рассказом Глеба Успенского «Выпрямила»? Речь там идет о молодом русском учителе, попавшем в Париж. Как и многие мыслящие юноши тех лет, учитель мучился бесправием и униженностью своего народа и собственной униженностью мучился. За утешением ходил в Лувр смотреть на Венеру Милосскую. Созерцание великого произведения искусства «выпрямляло» молодого учителя, давало ему заряд бодрости, веры в человека, веры в будущее… Вот какое облагораживающее влияние оказывала почти обнаженная Венера Милосская!

Авторы здесь цитированных писем этого рассказа не читали. Музеев и картинных галерей, как мы убедились, не посещали. О том, что дело не в теме, а в отношении художника к теме, не слыхивали. И вообще от вопросов изобразительного искусства далеки чрезвычайно. А вот какие требования надлежит предъявлять к искусству — это почему-то знают. Откуда же?

Из периодической печати, по-видимому, из радиопередач. Ведь о воспитательной роли искусства у нас много говорят и пишут. Но глядите, что получается, когда разумные мысли падают на неподготовленную почву! Мудро говорит народ: «Недоученный хуже неученого». И самые правильные мысли можно, оказывается, довести до абсурда. Ведь того, что мы здесь цитировали, наши искусствоведы не писали все-таки никогда!

Однако теперь нам понятно, откуда у людей, далеко стоящих от искусства, взялась эта императивность, эта категоричность… Они усвоили: абстракционизм плох, и искусство должно воспитывать. На этом основании требуют: уберите абстракционизм и воспитывайте. Но увы. Ни того, что такое «абстракционизм», ни того, что такое «воспитание искусством», не понимают.

На месте искусствоведов я была бы серьезно встревожена этими непредвиденными результатами их деятельности…

Итак, категоричность тона кое-как понять можно… Осталось выяснить еще вот что… Обратите внимание: авторы писем почему-то считают, что знание требований, предъявляемых к искусству, куда важнее непосредственного знакомства с искусством… Дескать, в музеях не бывали, картин не видали, но вот ЧТО надлежит от картин требовать — это знаем, и этого достаточно, чтобы советовать живописцам и поучать скульпторов. Странное убеждение! Откуда оно взялось, сказать не берусь.

И так же совершенно непонятно, почему некоторые авторы писем полагают, что они могут грозить художникам за их картины милицией, а редакциям за опубликование репродукций — судами. Тут уж искусствоведы ни при чем! К подобным расправам они никогда не призывали и даже не намекали на них, помнится.

В нашей стране с чрезвычайным вниманием и уважением относятся к письмам трудящихся.

Каждая редакция знает, сколько на ее адрес приходит дельных писем, содержащих разумные предложения, справедливую критику, интересные мысли… Но знает и то, что важной и нужной работе над этими письмами мешает поток писем иных. Вот таких, о которых шла здесь речь. Их ведь тоже приходится читать, и сколько же сил и времени уходит на труд, смысл которого лишь в одном: не пропустить письма дельного.

Предложения могут быть разумны, критика справедлива, а мысли интересны лишь в том случае, если предлагающий и критикующий понимает, о чем говорит и чего требует. Если ж не понимает — воздержаться бы ему от высказываний. Это печально, когда человек не ощущает границ своих познаний. Печально прежде всего для него самого, ибо сам он попадает в положение неловкое и смешное.

Множество анекдотических случаев можно услышать от сотрудников издательств, журналов, радио, телевидения, театра… Читают по радио поэму «Цыганы» — поток писем. Чему молодежь учите? Эдак каждый побежит убивать из ревности! Запретить! Выпускает издательство «Декамерон» — поток писем. Чему молодежь учите? Эдак каждый начнет… Запретить!

Смешно? Смешно чрезвычайно. Но и очень печально. Не только для тех, кто эти письма писал и над кем смеются. И не только потому, что думаешь с тоской: «Ах, есть еще у нас воинствующие невежды, ох, есть еще!» Имеются и другие причины для печали.

Пушкину и Боккаччо, как давно скончавшимся, беспорядочная стрельба письмами не страшна. Но иных живых такие выстрелы ранят. Ибо есть редакторы и режиссеры, у которых уважение к письмам трудящихся оборачивается испугом перед письмами. Их сорок пришло, и все ругательные! Не снять ли на всякий случай пьесу?

Но, видимо, следует не количество подсчитывать, а сначала в качестве разобраться. Чей тут голос: голос зрелого зрителя, понимающего, о чем он говорит и чего хочет, или голос невежды?

Невежды — это несерьезно. Они становятся силой, и силой страшной, только в том случае, если к их голосам начать прислушиваться.

«Невежество — это демоническая сила, и мы опасаемся, что оно послужит причиной еще многих трагедий», — сказано Марксом.

Всегда бы нам помнить об этих словах.

1970