Белогорская крепость

МЫ ЕГО ЗНАЛИ Воспоминания современников

Сборник, который читатель держит в руках, посвящен памяти выдающегося поэта, прозаика, переводчика и драматурга, писателя Василия Петровича Прахомова, чей роман «Заокские дали» по праву считается одним из крупнейших достижений нашей литературы.

Выходец из небогатой, но быстро разорившейся семьи (отец писателя владел семью сахарозаводами, а когда последние перешли в собственность государства, управлял одним из них), он провел детские и отроческие годы на лоне русской природы, общаясь с детьми простых людей.

Сборник воспоминаний об известном писателе невозможно представить без мемуаров бывшего вундеркинда Е. Подосинникова, детской писательницы Л. Ласточкиной-Фукс, критика З. Фогельского и поэтессы М. Пеппер. Все четверо знали многих знаменитых литераторов и всегда готовы поделиться своими впечатлениями с читателем. К сожалению, в этой книге представлены лишь трое из четверых бессменных участников подобных сборников. Материал Марианны Пеппер, недавно вернувшейся из поездки в одну из развивающихся стран, не поспел к сдаче в набор и увидит свет в переиздании. Зато мы рады познакомить читателя с новыми именами: впервые попробовали свои силы в жанре художественного мемуара пенсионер С. Рубанюк и бывший секретарь покойного писателя Г. Дубовцев. Приятно отметить участие в сборнике кинорежиссера и сценариста В. Теревича.

Память — вещь капризная, и читатель, надеемся, понимает, что ожидать от мемуаристов протокольной точности не следует. В сносках мы указали на отдельные встречающиеся в тексте ошибки.

Эти недостатки ни в коей мере не снижают ценности свидетельств современников Василия Прахомова, добавляя новые штрихи к портрету выдающегося писателя, члена-корреспондента Академии литературы.

С Васей Прахомовым я познакомился задолго до революции: в сельской школе вместе учились[2].

Время было глухое, темное, теперешнему читателю и не вообразить! Чем нас пичкали в школе-то? Писанием в основном, а Пушкин — под запретом! Пушкина тайком читали, от каждого шороха тряслись — вот полиция нагрянет! То у Васи собирались под предлогом именин, то еще у кого, а как заслышим, что идет кто-то, притворяемся, будто чай пьем… А в школе, бывало, Вася засыплет нашего попа вопросами, тот не знает, куда ему деться. Уже тогда был виден в Васе будущий оратор, убежденный атеист, борец за счастье народное.

Часто мы, друзья-товарищи, на лодках катались, песни пели. В те годы и зародилась любовь Василия Петровича к родной Оке, возникали раздумья о жизни народа. Тогда-то, видно, и был задуман роман «Заокские дали», ибо писатель выхватывал свои образы из гущи жизни, в частности, вывел меня под именем озорника Феди[3].

Потерял я Васю из виду, ведь время какое было — гражданская война, разруха, огромные достижения, вдохновляющие радости и много чего еще разного. В 20-е годы забросила меня судьба в городишко Эн. Получаю записку: просят зайти в редакцию местной газеты. Захожу — а там Вася главным редактором![4] Предлагает мне корреспондентом стать. Говорю: «Что ты, милый! Не умею!» А он: «Главное, Серафим, мысли правильные, а художественную часть мы подредактируем, подправим». И вручает мне корреспондентский билет.

Крепко запомнились мне Васины слова: «Обязательно надо от редакторского кресла отрываться, в гущу народа ходить, он своими подвигами вдохновляет, застаиваться не дает!» Мы с ним и ходили в народную гущу: часами, бывало, сидим в столовой — пивко пьем, беседы ведем…

Тогда ли, раньше ли, уж не вспомнить, преподнес он мне свое фото, а я одолжил его составителям сборника. Они долго совещались, но все ж таки фото опубликовали с подписью: «Из архива С. Рубанюка»[5].

Ну а когда Васю в Москву на работу перебросили, завистники против меня интриги подняли, и вылетел я из корреспондентов. Много профессий сменил, а писать не бросил. Пишу в основном письма в инстанции насчет отдельных недостатков.

Смерть В. Прахомова вырвала из наших рядов писателя-борца, пламенно ненавидевшего пережитки прошлого в сознании и всегда привечавшего друзей и сотоварищей!

В одном из кафе-подвальчиков 20-х годов, где стены были размалеваны знаменитыми художниками, где было сине от папиросного дыма и литературные споры кипели до утра, я впервые увидел Василия Петровича. Одеты мы тогда были кто во что горазд: старые штаны, потрепанные куртки, а Прахомов — в начищенных ботинках, волосы припомажены, брюки отглажены. «Не наш!» — таков был приговор моих друзей, мною, впрочем, не вполне поддержанный… Инстинкт, который и вывел меня на дорогу критика, подсказывал: этот человек еще даст о себе знать, еще выдвинется… Нас познакомили. Прахомов промолвил: «Слыхал! Вот, значит, вы какой!» Хотел я подсесть к нему за столик, а Василий Петрович извинился: все места заняты… Ярко запомнилась следующая встреча в Политехническом музее на вечере Маяковского поздней весной 1927 года[6]. Вечер закончился, но молодежь не расходилась. Стояли у подъезда, и проходивший мимо Маяковский бросил: «Привет, Захарий!» Рядом удивленный голос: «Как? Вы с ним знакомы?» Вася Прахомов! Нам оказалось по дороге. Первые клейкие листочки, силуэт храма Христа Спасителя, весеннее небо, молодость… Спорили о Маяковском. Прахомов его критиковал. Тут, несомненно, был элемент зависти: мы с Прахомовым ровесники, литераторы, но меня великий поэт знал, а его — нет. Но, кроме того, Прахомов вообще недопонимал Маяковского, не ощущал его новаторства. Победа осталась за мной. Я процитировал строки из поэмы «Во весь голос»[7], и Вася воскликнул: «А ведь хорошо!»

Известно, что между опубликованием первой книги «Заокских далей» и второй миновало более десяти лет. Причина этого — честность и самокритичность писателя, прислушивавшегося к голосу критики, которая указала ему на склонность к снижению ценностей, а также на внутреннюю пустоту. Да, мы, критики, выступали сурово, но наши сигналы диктовались любовью к литературе, заботой о таланте Прахомова. Эти дружеские указания цели достигли: одно время, как передавали, Прахомов был близок к самоубийству. Но здоровое начало победило, и писатель, отойдя от оригинального творчества, погрузился в переводы с языков дружественных народов. В свободное же время вырабатывал в себе четкую общественную позицию. Выработав, сел за вторую книгу романа, заслужившего признание народа.

Много лет мы не встречались, но общие знакомые передавали мне, что Прахомов обо мне помнит, меня не забыл… Были еще две встречи. Однажды мы столкнулись на пленуме, но Василий Петрович, страдавший близорукостью, видно, принял меня за кого-то другого: когда приблизился, отвернулся и быстро отошел. Второй раз в академическом клубе я, подойдя, назвался. Усмешка, появившаяся на лице писателя, говорила о радости встречи. Но тут же лицо его посуровело: это была грусть по нашей ушедшей молодости. Хотелось поговорить, повспоминать, но Василий Петрович торопился куда-то и тут же отошел, кинув мне через плечо долгий взгляд. Я прочитал его так: «Не забывай меня, Захарий! Заходи!»

Увы! Свидеться не пришлось. Вскоре дошли слухи, что Прахомов в больнице. А затем как громом оглушившая весть: скончался!

Творчество Василия Прахомова, вошедшее в золотой фонд нашей литературы, — наше богатство и немеркнущий пример.

Встреча с Василием Петровичем произошла у него на даче в светлый, прокаленный морозом день, когда сугробы словно дымятся, небо фарфорово-голубое, кругом, тишина. Тишина, нарушаемая лишь скрипом снега под моими сапожками да гулкими ударами сердца. Сердце как подстреленная птица трепетало в груди. Причиной волнения была не только предстоящая встреча с известным писателем (что-то он скажет о моем творчестве?). Причина была глубже. Вернусь к дням моего отрочества…

Была я тогда легконогая прыгунья, тонкая, синеглазая, озорная… Родители дали мне имя в честь бабушки — Капитолина, но звали Лилей, а все вокруг твердили, что я похожа на горную лилию. Так родился мой литературный псевдоним. Встают картины прошлого. Опушка леса, кроны деревьев, словно перевитые золотыми нитями солнечных лучей, соловьиные трели, мы с подружками собираем землянику, похожую на маленькие рубины в изумруде зелени… Однажды, забежав дальше обычного, я заблудилась, попала в овраг… Запах прелого листа, колючки бурьяна, летнее небо над головой… Пытаюсь выбраться, слышу голос: «Дайте руку!» Поднимаю глаза и вижу юношу в светлой рубашке с открытым воротом, в карих глазах застенчивая угрюминка, яркий рот обметан темным пушком. Ухватившись за сильную руку, я вышла наверх. Батистовая блузка порвана, на юбке колючки бурьяна, золотые пряди волос так и лезут на лоб — что подумает обо мне незнакомец? Но в карих глазах я прочитала восхищение, и это еще больше смутило меня. Расспросив о дороге и запретив меня провожать, я устремилась к опушке…

Шли годы. Однажды в газете я увидела портрет В. Прахомова и вскричала: «Это он, это мой избавитель!» Ну постарел, ну изменился, но та же шея и рубашка похожа! Позже в альбоме приятельницы вижу кем-то переписанные стихи без подписи: «Снится: снова я мальчик и снова любовник, и овраг, и бурьян…» Боже! Это обо мне, о той давней встрече! Приятельница не знала, кто автор. Но я-то знала: Прахомов![8]

И вот просторный кабинет, книжные полки, везде разбросанные бумаги — неужели и прибрать тут некому? — за столом хозяин. Домашняя куртка, лоб с залысинами (где те каштановые кудри?), и все же я узнаю этот угрюмый взгляд серых глаз, эту шею… А он? Узнал ли? Это я старалась разгадать, пока писатель говорил о моей рукописи, сборнике рассказов для младшего возраста: «Ясные зореньки». Запомнились слова: «Я, сударыня, к литературе для детей отношения не имею, не пойму, почему именно ко мне… Но ваша настойчивость…» Дальше я слушала невнимательно. С не вмещающейся в сердце радостью глядела я в его глаза, мысленно сравнивая их с бездонными озерами, с лесным омутом, что-то колдовское было в них… Помню лишь, что был упомянут дореволюционный журнал «Задушевное слово» (все-то читал этот эрудит, все-то он знал!), и еще какие-то слова о сложности нашего труда… Я перебила, воскликнув: «Как это верно! Наш труд — подвижничество! Это поиск, сомнение, снова поиск…» Я стала делиться с этим большим умным человеком своими творческими планами, но вошла его жена. Как во сне донеслись до меня ее слова: «Устал… Занят…» Еще кому-то сегодня назначено…

В прихожей меня проводила женщина с простым русским лицом, видимо, домработница. Из кабинета вдруг явственно донесся ставший мне близким голос: «А я что мог поделать? Ты ж ее видела!»

Да, она меня видела: она открыла дверь на мой звонок и, пока я снимала в передней шубу, по-женски ревниво оглядела мою полную, но стройную фигуру. Она меня видела. Не потому ли и прервала наше свидание?

С Прахомовым Василием Петровичем я познакомился, когда последний был уже человеком в годах. Свое выдвижение в Академию литературы встретил с огромным удовлетворением, замаскировав, однако, законную гордость таким высказыванием: «Это что же, теперь все заседать, а писать когда же?»

Как он переживал, если по болезни или по другой уважительной причине не мог лично присутствовать на заседании, каковых у нас бывало множество… Звонит мне с дачи: «Явиться не могу. Радикулит. И еще межреберная невралгия!» Выразив сочувствие, вношу предложение доставить участников заседания к нему на дачу: Прахомов достиг такого положения, что в случае необходимости нам предоставляли машину для таких выездов. В ответ слышу горячие возражения: не желает допустить, чтобы товарищи подвергались опасности заражения. Забота о писателе, о его здоровье и быте была одной из характерных черт, присущих В. Прахомову.

За то время, что мне довелось работать рядом с В. Прахомовым, я записывал его высказывания, которыми считаю полезным поделиться с читателем.

«Большое значение придаю литературному молодняку; он у нас все растет».

«Лучшие реалистические произведения следует безотлагательно продвигать в печать».

«Писателю нужен читатель. Данное положение правильно и для зарубежных литератур, но для нас особо. Мы перед читателем в долгу. Не все еще сделано для воплощения в художественных произведениях планов развития народного хозяйства».

«Жизнь идет вперед. Наука стала иной. Наука тоже идет вперед».

Трудно переоценить глубину и меткость подобных высказываний. Они поистине изумляют. Прахомов и сам лично был изумлен, когда, поинтересовавшись, что это я записываю, внес предложение записи зачитать вслух. Я зачитал. Писатель был крайне взволнован. Долго мерил шагами свой дачный кабинет, бормоча: «Боже мой, боже милостивый!» (Давало себя знать дореволюционное прошлое, учеба в гимназии!) Наконец остановился и произнес:

«Неужели я говорил что-либо подобное?»

Я выразил уверенность. Внезапно Прахомов подтолкнул меня к окну, за которым виднелись ряды зеленых насаждений, и спрашивает: «Что вы видите?» Отвечаю: «Зеленый массив».

Писатель с улыбкой подтвердил: «Ну — правильно! Ну — точно! Ну — все ясно!» Это показалось мне странным, но еще более странным был последовавший затем вопрос: говорил ли я по-русски хотя бы в детстве? Видимо, оговорка. Видимо, хотел спросить об одном из зарубежных языков, но ошибся. Перегрузка, возраст другой раз давали себя знать…

Образ покойного члена-корреспондента Академии литературы навеки останется в сердцах многомиллионного читателя как в нашей стране, так и за ее пределами![9]

Если б не Сережка, мой приятель по футболу, я б не посмел прочитать мои стихи поэту Р., а ведь с этого все и началось! Р. приехал к нам в Тулу с творческим вечером, мы с Сережкой (было нам лет по десять) пробрались в зал, и Сережка стал меня зудить: «Беги к нему за кулисы, не упускай случая, у тебя ж талант, ты сам говорил!»

О том, как я познакомился с Р. и получил приглашение побывать у него на даче, я рассказал в сборнике, посвященном памяти Р. Там сказано и о том, как Р. с женой были поражены моим появлением в подмосковном дачном поселке: Р. о своем приглашении забыл! Настойчиво убеждали меня вернуться в Тулу к маме, но я ответил, что мама будет только счастлива, если я проведу каникулы в обществе писателей. Жил я у Р. неделю, затем он повел меня на дачу к критику Л. и говорит ему: «Коля, друг, не могу не поделиться с тобой своим открытием! Выслушай это юное дарование!» И поспешно удалился. Ну, меня послушали, чаем напоили, затем отводят обратно к Р., а он с женой, оказывается, в Москву уехал, а оттуда (как позже выяснилось) — на курорт, и я остался жить у Л. (См. об этом мой очерк, посвященный памяти Л.) Затем я гостил у детской писательницы К., у прозаика М., у поэта-юмориста Н. Говорю об этом кратко, ибо трое вышеупомянутых литераторов пока живы и подробный рассказ о моем знакомстве с ними еще последует.

Теперь о Василии Петровиче Прахомове… Как раз жена писателя М., дружившая с женой Прахомова Еленой Ивановной, и привела меня однажды к ним на дачу, сказав: «Ну, Леночка, как хочешь, а теперь — ваша очередь!» Василий Петрович, спустившийся через час к обеду, не удивился, застав меня за столом: слух обо мне прошел по всему поселку. Лишь спросил жену: «Надолго это?» Она что-то шепнула в ответ, и мы стали обедать.

Без малого тридцать лет прошло с тех пор, но память сохранила многое… Василий Петрович предсказал, что хотя поэтом я не буду, однако далеко пойду, ибо имею большие способности…

Писатель-сердцевед умел угадывать в людях лучшее и в моих способностях не ошибся. Он верно предсказал и то, что поэтом я не буду: я сам не хотел, положение поэта шаткое, сегодня ты хорош, завтра — плох. Работаю в издательстве…

Общение с писателями — я продолжал ездить к ним на каникулы — много дало моему детству, отрочеству и юности. Полюбив меня как сына, литераторы в складчину стали снимать мне комнату в поселке, затем в Москве, а позже помогли вступить в кооператив в районе новостроек…

Многим я обязан лично В. П. Прахомову, о котором храню теплую и благодарную память.

Шел последний год старого века. По улицам бегали лошади. Попробуем вообразить, как выглядели лошади, когда их много. Светили керосиновые фонари. Их свет напоминал пятна конской мочи на снегу. Отец управлял сахарными заводами, сидел в кабинете и подписывал бумаги, которые скоро станут ненужными. И все-таки: не мешайте ему!

Карельскую березу сначала долго мочат, затем долго сушат.

Кабинет был из карельской березы.

Мать зимними вечерами вышивала гладью. Вышивая гладью, надо, чтобы нитки ложились ровно. Гладью вышивала и Лиза Калитина, пока не встретила Лаврецкого. Потом ей стало уже не до глади. Тишь да гладь многим по вкусу. Гладь была обречена. Тишь — тоже.

Мальчик прочитал свою первую книгу. Книга пахла событиями. Мальчик погружался в книги, как в воду. Он оттуда не вынырнет. Он станет писателем.

Покойников возили на кладбище под балдахином. Лошадей покрывали синими сетками. Я сам это видел. Однажды увезли отца. Балдахин над гробом был похож на вечность.

Плачущий ребенок ночью напоминает телефон. Телефон тоже рассекает ночь, не считаясь со временем. Так внезапно зазвонили события.

Мальчик вырос и стал обзаводиться биографией.

Страна вступала в 20-е годы. Перед окном боком стояла церковь Ильи Обыденского. Задом к окну стоял ампирный домик.

Боком и задом стояла судьба.

Он посылал свои первые стихи в журнал, в пыльную свистопляску плохих фотографий и плохих рассказов.

Жена варила ему пшенную кашу, оборачивая кастрюлю многими слоями газет, чтобы каша не простыла. Начал писать прозой.

Его перестали печатать. Задом повернулась судьба.

Яблоки, чтобы они дозрели, прячут в валенок, там они тихо дозревают. В валенок ушел и Василий Петрович. Художнику тоже нужны периоды созревания.

Покой валенка кажущийся. Путь через валенок беспокоен. Это покой без покоя.

Электрические фонари свет дают — оранжевый.

Драматургия создавала новые конусы жизни, разрубленные мечом киноэкрана. Ставили фильм. Его делали люди, хорошо усвоившие, что такое готика и искусство Возрождения. Этими людьми были я и Василий Петрович.

Гольфстрим оказывает смягчающее влияние на климат северо-запада Европы.

Большой писатель ширеет, как река, и впадает в океан.

Впал в океан и Василий Петрович.

1980