Белогорская крепость

КАТЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ

«Любопытно будет понаблюдать, как это юное существо, стопроцентный продукт нашей жизни, вдруг окажется лицом к лицу с проклятым капитализмом», — говорит в рассказе «В Лондоне листопад…» пожилой переводчик, обращаясь к своей жене. Переводчик едет с туристской группой в Англию. С ним едет его дочь, студентка Катя. Катиному восприятию чужой жизни и посвящен рассказ.

Англия как-то сразу, с первого взгляда не нравится Кате… Вот бродит она по улицам Лондона. «Домики-то одинаковые, а фасады квартир все разные». Каждый хозяин окрашивает фасад в какой хочет цвет. По мнению Кати это «смешно немножко» и объясняется «пресловутым английским индивидуализмом».

Посетив Вестминстерское аббатство, Катя обнаруживает, что под каменными плитами пола находятся могилы великих англичан. Это не нравится Кате. Она находит это «странным». Тут следует заметить, что в России великих людей хоронили некогда точно так же: под плитами храмов, соборов… Видимо, Катя этого не знала, иначе трудно понять, почему у нас это не странно, а у них — странно.

Посетив родину Бернса, Катя размышляет над его творчеством и приходит к выводу, что Бернс «в чем-то сродни нашим Кольцову и Шевченко. Только, думается мне, Шевченко покрупнее и как поэт, и как личность».

Катя посещает Оксфорд. «Поболтать бы со здешними ребятами, узнать, какие они. Чем живут, чем дышат. Где там! Нас все время торопят, у нас расписание!» Пока туристскую группу, а с ней и Катю «водили от одного колледжа к другому», Кате «почему-то все время думалось… что не очень-то веет здесь нашим добрым золотым товариществом».

Вполне возможно, что не веет. Читатель готов с этим согласиться. Однако любопытно бы выяснить: каким образом удалось Кате установить, чем тут веет, а чем — не веет, если она не смогла поговорить ни с одним студентом?

Проходя по лондонской улице, Катя заглянула в окно. За окном — зал. В зале стиральные машины, и местные жители «сами управляются возле них со своим бельишком». Внимание Кати привлекает юная пара. Он «сердито листает потрепанную книгу». Она положила голову ему на плечо. Лицо у нее бледное, «ни кровинки», в глазах «равнодушие, усталость». Это зрелище вызвало у Кати чувство неловкости, будто она «ненароком подсмотрела чужую беду — беду, которой ничем не поможешь».

Но где беда? — изумляется читатель. Не могла же, в самом деле, Катя думать, что люди, ожидая, пока выстирается их имущество, должны водить хороводы и громко петь? А если хороводов нет — то беда!

Право, торопливость Катиных наблюдений и поспешность выводов заставляют думать, что эта юная студентка отправилась в путешествие, заранее зная, что ничего отрадного, ничего поучительного на ее пути не встретится…

Но вот Катя посещает магазины. «Ох уж эти магазины… где можно купить все… В них, если ты не кремневой души человек, как-то малость обалдеваешь».

Значит, хороши магазины? Однако писательница Клавдия Семеновна, остановившись перед витриной, вот что говорит Кате: «Красиво? Соблазнительно? Человек, милая девочка, устроен весьма несовершенно, и несовершенством его природы очень уж ловко и бесстыдно пользуются здесь! Мы так не умеем, да и ни к чему это нам…»

Но почему же? — вновь изумляется читатель. Очень бы даже нам к чему хорошие магазины, красивые витрины. И мы стремимся к тому, чтобы в магазинах можно было купить все! А если чего не умеем еще — тому учимся. Но Катя, видимо, думает иначе, ибо она «не могла не признать справедливости» рассуждений Клавдии Семеновны.

Дамы зашли в магазин. Там «Катюша продуманно, не спеша — хотя внутри у нее что-то дрожало — выбрала для мамы песочного цвета кофточку-джерси».

Что же все-таки дрожало внутри у Кати? Об этом автор умалчивает, и читатель волен делать предположения… А не вырывается ли здесь героиня из жестких рамок заданности? Быть может, ее внезапная дрожь при виде кофточек — это штрих, родившийся непроизвольно? Вообще говоря, не слишком ли большую нагрузку взвалил автор на хрупкие девичьи плечи? Оставить бы Катю в покое: нравятся ей кофточки, привлекают витрины — и бог с ней! Разумно, в конце концов, заметила Клавдия Семеновна, что «ничего крамольного в этом нет».

Но автор неумолим, и Катя берет себя в руки. Сейчас она кое-что разъяснит читателю относительно пресловутого западного сервиса. Вежливость продавцов, конечно, приятна, так-то оно так, но… Но вот Кате пришлось вторично пойти в магазин: продавщица по ошибке завернула платье не того размера. «Платье тотчас обменяли. И с извинениями… Катюше были тягостны преувеличенные извинения старой дамы, суетливая ее торопливость».

Как тяготит эта вежливость! И в самом деле: что случилось? Ну дали не то платье, ну пришлось прийти вторично — подумаешь! Извиняться-то продавщице зачем? А покупатель куда смотрел, когда ему заворачивали? Теперь явился: меняй ему! А может, он уже вещь поносил и хочет вместо нее новую получить? Этого, что ли, ждала Катя?

Так или иначе, вежливость в лондонском магазине Кате неприятна. Из-под палки она! Начальство следит за продавцами и чуть что не так — увольняет. Вот они и трясутся.

Итак, подмочена репутация английского сервиса. Но стоило ли это делать? Вежливость и хорошее обслуживание не являются как будто таким уж злом капиталистического мира. Там, в этом мире, есть истинные беды, истинные противоречия и трудности, вот бы Кате о них и подумать…

Однако надо войти в положение автора. Он решился написать рассказ на скудном материале туристского вояжа, а что можно узнать за десять дней коллективных пробежек по музеям и другим примечательным местам? Это правильно заметила Катина мама, что «проклятый капитализм» Катя увидит «сквозь розовые туристские очки». Не для облегчения ли своей трудной задачи избрал автор в герои рассказа не пожилого папу-переводчика, а юную Катю? Молода, дескать, эмоциональна, с нее взятки гладки. Но Катя не спасает. Да и что может спасти автора, приблизительно знающего то, что он взялся описывать?

Пытаясь оживить повествование, автор влюбляет в Катю молодого шофера туристского автобуса англичанина Криса. Шофер необходим и для того, чтобы хоть на один вечер оторвать Катю от группы. Шофер отрывает Катю и ведет ее в кино. Комедия, идущая на экране, глупа чрезвычайно. «Кто-то сочинял сценарий. Работал режиссер. Работали артисты. Затрачены время, деньги. И — вот что удивительно! — затрачены, по-видимому, не зря: публика в восторге. Как же это так? Что же это…»

Понять горькое Катино недоумение можно будет лишь в том случае, если предположить: до того вечера Кате не доводилось видеть на экранах глупых комедий. И никогда не приходило Кате в голову, что плохие фильмы иногда появляются на экранах. Кате кажется, что такое могло случиться лишь в Англии!

«Стон стоял от смеха». «Зал воет от восторга». Крис «икает». Две пожилые леди начинают «неистово кудахтать». Не смеялась, не выла и не кудахтала одна лишь Катя. Ей хотелось крикнуть: «Да уймитесь вы! Это же идиотская пошлятина».

Но кроме Кати никто не был в силах понять, что ему показывают идиотскую пошлятину. Право, можно подумать, что наша Катя участвует в развлечениях какого-то темного отсталого племени на заброшенном островке…

А ведь причина все та же: Катя связана по рукам и по ногам своим туристским расписанием. Истинные беды, сложности, конфликты западного мира ей неведомы. В шахты она не спускалась, на заводах и фабриках не бывала, биржи не посещала, о Сити знает только то, что чиновники носят котелки, а этого маловато… Вот Кате и приходится то критиковать западный сервис, то изображать публику сборищем идиотов.

Еще шотландцы пришлись Кате по вкусу (не потому ли, впрочем, что были угнетены англичанами?), англичане же ей совсем не нравятся… Старуха нищенка играет на «слюнявой гармошке». Служащая отеля похожа на мумию с «полубезумными глазами». Поют англичане из рук вон плохо. Одна «леди в зеленом пальто пытается подпевать русским песням», ну и фальшивит, конечно. И Темза их никуда не годится, вода в ней «свинцовая, недобрая». Собаки и те там невеселые: у встречного пуделя «грустная мордочка», у другого пса «скучающий вид». И манекены у них «тощие, длинные, надменно-курносые». Ну-с, и горчицу русскую разве сравнишь с заморской? Наша горчица крепко берет, во все суставы ударяет, а от ихней горчицы не будет этого, хоть всю банку съешь…

Впрочем, насчет горчицы — это не Катины мысли. Их высказывает (помните?) чеховский помещик Камышев в рассказе «На чужбине»… Странные, право, ассоциации лезут в голову…

Но вернемся к Кате. И переводчиков путных в Англии нет! Катин отец встречается с «белобрысым юношей», который перевел Блока. «Вы перевели «Двенадцать»? — отец настороженно смотрел на переводчика. — Но это же «невероятно трудно!.. Как вы перевели, ну, скажем, такое… — Юноша смущался, что-то бормотал, чего Катюша не могла расслышать».

Ответить, значит, ничего толком не мог — смущался, бормотал… Еще бы! Куда англичанину Блока понять!

«Наш какой-нибудь аристократишка поедет к ним и живо по-ихнему брехать научится, а они… черт их знает!»

Но это опять не Катя. Это слова помещика Грябова из рассказа «Дочь Альбиона». Нет, не случайно вспоминаются чеховские герои! Уже первые Катины восприятия иностранцев, встреченных в зале Копенгагенского аэродрома, что-то смутно напоминали читателю, но он не мог вспомнить — что. Теперь вспомнил… Чужеземцы на аэродроме были все «подтянутые, принаряженные», но манерны. «Малость подыгрывали». «Выпендривались». У наших-то вид не тот. На папе, к примеру, немодные ботинки, но зато «какое у него хорошее лицо — доброе, умное». Пожилой критик «весь какой-то немного помятый. И, видно, побриться утром не успел. Но какой же он славный человек — душевный, компанейский!».

Не это ли самое говорил Камышев? «Согласен, французы все ученые, манерные… это верно… француз никогда не позволит себе невежества: вовремя даме стул подаст, раков не станет есть вилкой, не плюнет на пол, но… нет того духу! Духу того в нем нет!»

Мысль изобразить столкновение юного существа, продукта нашей жизни, с чуждым миром показалась автору интересной, а возможностей написать на эту тему художественное произведение не было. Если Катя об Англии все знала заранее и не смогла ничего интересного для себя узнать о ней, то вряд ли стоило ей туда ездить. Тем более что неприятие капиталистического образа жизни она так легко спутала с неуважением к чужой культуре, обычаям, людям… Автору бы вовремя отказаться от своего намерения, памятуя, что поспешность и легковесность лишь дискредитируют тему, но автор пошел напролом…

Видимо, для придания своему произведению «художественности» автор злоупотребляет такими словами и выражениями, как «милая лукавинка», «раздумчивая грустинка», «прекрасное», которое «омывает» «суетную человеческую душу», «свет бессмертной поэзии», «холодные глаза», которые «чуть потеплели», Катя «выпорхнула из подъезда отеля», и многое другое в этом роде. Но «грустинки» не помогают. Читатель все равно не верит, что перед ним художественное произведение.

И в Катю читатель не верит.

Это, видимо, помещика Грябова загримировали под юную девушку, обрядили в платье-джерси и пустили порхать по Англии. Современная Катя, да еще «стопроцентный продукт нашей жизни», как для отвода читательских глаз рекомендует свою героиню автор, так думать, чувствовать и вести себя вряд ли могла…

1967