Безнадежные

Глава 13

Все происходит так быстро, что я и опомниться не успеваю. Парень с ножом бросается наутек, а я, почувствовав чудовищную слабость в ногах, делаю несколько шажков назад и, почувствовав спиной дверь, сползаю по ней на асфальт.

— Даша, — выпаливает Бугров, подбежав ко мне и бахнувшись на колени рядом. — Дашка, посмотри на меня, — частит он, зажав ладонями мою голову и приподняв.

Я смотрю на него с каким-то равнодушным отупением и медленно моргаю. Он же выглядит не встревоженным даже… так странно. Он выглядит испуганным.

— Все будет хорошо, — быстро говорит он и, убрав одну руку, достает телефон.

А пока он это делает, я тянусь рукой к животу и просовываю два пальца в прорезь от ножа в своем пальто. Чувствую влагу и боль, но понимаю, что основной удар пришелся на толстые жесткие стебли букета, которым я инстинктивно прикрылась.

— Не надо, — с трудом говорю я. — Не звони. — Бугров хмурится, а я в дополнении отрицательно покачиваю головой. — Цветы.

Бугров склоняется еще ниже, осматривает букет и меня. Сбрасывает один звонок и делает другой.

— Дарью пытались убить. Возле ателье. Небольшое ножевое ранение, мы зайдем внутрь обработать. Да, давай. Подъем, красавица, — командует он мне.

Бугров встает сам и помогает мне, отбирая букет и сумку. Пристраивает к стене, поднимает ключи и вскоре распахивает дверь. Когда мы заходим, он закрывает нас изнутри и прямо у входа снимает с меня пальто, бросая его на пол. Расстегивает молнию платья и резко стаскивает его до самых бедер.

— Тебе чертовски повезло, — приглушенно рычит он, опустившись передо мной на одно колено. — Рана небольшая, вошел только кончик острия.

— Кому ты позвонил? — вяло спрашиваю я.

— Следователю, — недовольно отвечает Бугров, поднимаясь. — Аптечка есть?

— Да, в мастерской, — негромко отвечаю я.

Он поднимает меня на руки и, не переставая хмуриться, несет в указанном направлении. Потом сажает на высокий стол, а я жестом указываю на нужный шкаф.

— Я сама, — бормочу я, когда он приносит коробку.

— Сама ты в состоянии только стрептоцида натрусить, — ехидничает он, имитируя дрожь в моих руках. — Ложись и не выделывайся.

Я тяжело вздыхаю, но повинуюсь. Взглядом ловлю на потолке какую-то жутко интересную точку и не свожу с нее глаз, пока он не закрывает рану марлевой салфеткой и не фиксирует ее пластырем.

— Ты соображаешь вообще, а? — принимается он отчитывать меня, расхаживая у стола. — Все еще весело? Все еще гордишься, как легко смогла меня провести? А если бы я не приехал, догадываешься, что бы произошло? Если бы я не засунул в жопу свою гордость и не побежал за тобой, как пацан! Ты бы сейчас лежала под дверью и истекала кровью, как поросенок! Потому что одним ударом он бы не ограничился! Их было бы ровно столько, сколько потребовалось, чтобы тебя уже не довезли до больницы! — повышая голос до рева, расписывает он наихудший сценарий, а когда наступает тишина, мне становится так невозможно обидно, что я начинаю плакать. — Теперь она ревет, — бормочет Бугров и яростно растирает лицо. — Теперь-то ты что ревешь, м? — спрашивает он со вздохом.

— Ты кричишь, — блею я сквозь слезы.

— Ясен хрен!

— Продолжишь, и я покажу твое сообщение следователю, — с раздутыми губами грожу я.

— Если бы я хотел тебя прикончить, я бы уже это сделал, — прилетает кровожадный ответ. — Прикончил бы тебя, твою врачиху, твоего дятла и того, кто оставил на твоем подоконнике след ботинка. — Я морщусь, мысленно отругав себя за беспечность, а он спрашивает, на этот раз без нерва: — Кто приходил утром, Даш? Кого ты впустила?

— Если бы я хотела рассказать, уже рассказала бы, — вредничаю я.

— Ты невыносима, — сокрушается он. — Неисправима, но ахренеть как хороша, — добавляет он, подойдя вплотную к столу.

— А ты не перед чем не остановишься, — обиженно бубню я, прикрыв грудь руками.

— Михалычу до нас где-то около получаса. С пробками — минут сорок. Еще он наверняка прихватит криминалиста, так что где-то час. У нас еще целых пятьдесят минут и только тебе решать, как они пройдут.

— Да следователь приходил! — не выдерживаю я, садясь и сползая со стола. — Как у тебя совести вообще хватает угрожать мне тем, за что то и дело извиняешься? — возмущаюсь я, натягиваю платье. — Скотина.

— Дай угадаю, — усмехается он, проигнорировав оскорбление. — Макаров.

— Ну, Макаров, что с того?

— Да ничего, — по-прежнему с ухмылкой пожимает он плечами.

Бугров садится на один из стульев и, досадливо качнув головой, углубляется в свои мысли.

— И не спросишь, чего он хотел? — осторожно спрашиваю я.

— Я и так знаю, чего он хочет.

— И чего же?

— Мою голову, — хмыкает Бугров.

— С какой стати? — невзначай интересуюсь я.

— С такой, что я привез обратно того, кого он чисто случайно, — явно иронизирует он, — упустил при задержании. А одного такого не довез, ублюдок понадеялся уйти вплавь, но силушку переоценил и выплыл уже кверху брюхом.

— На что ты намекаешь?

— Я не намекаю, я прямо говорю. Он обычная продажная мразь. И я ему сильно мешаю зарабатывать бабки.

— Что ж его до сих пор не уволили? — бубню я.

— Для подобного нужны железобетонные доказательства. Пара заваленных дел — это недостаточный повод. У всех бывают промахи, но разница в том, что не все за это получают откаты.

— Откуда такие выводы? Ты же сам сказал, что доказательств нет.

— У меня обширные знакомства, Даш. Я знаю чертову прорву людей, хороших и не очень. И многие из них охотно делятся своими секретами в приватной беседе, но никогда не подтвердят свои слова на бумаге. И тому есть одна простая причина.

— Какая?

— Завтра такой Макаров может пригодиться одному из них.

До приезда следователя я не говорю больше ни слова. Голова лопается от обилия информации, и я нахожу единственно верное решение избавиться от зуда под черепушкой — сажусь за работу и не думаю вообще ни о чем. Потом я сначала рассказываю о случившемся, затем — расписываю все на бумаге. Разрешаю прибывшему со следователем криминалисту сфотографировать рану и мою одежду, и, не дожидаясь, когда они покинут ателье, вновь принимаюсь за работу.

Ближе к двенадцати Бугров заразительно зевает и устало интересуется:

— Будешь всю ночь работать?

— Как получится, — отвечаю я, не поднимая головы. — Ты можешь лечь на диване.

— Могу, — подтверждает он. — Но мне нравится смотреть на тебя.

— Давай без этого? — ворчу я, поморщившись.

— У вас было свидание? — вдруг спрашивает он.

— Не твое дело.

— Он похож на твоего дятла, — лениво, будто его заставляют, говорит Бугров. — Такой тебе нравится типаж? Смазливые понторезы?

— Пока могу точно сказать, какой типаж вызывает у меня желание бежать, куда глаза глядят, — по накатанной язвлю я. — А в остальном возможны вариации.

— Тачка не его. Веры.

— И? — дерзко спрашиваю я, зло посмотрев ему в глаза. — Все еще думаешь, что мне так важны деньги?

— Просто говорю.

— Просто помолчи, — морщусь я, отвернувшись от него.

— А будешь ли ты такая же дерзкая, если я сейчас встану и уйду, а кто-то постучится в твою дверь? Или прижмешь хвост, забьешься в угол и будешь сидеть так до самого утра? Как часто ты будешь оглядываться? Хватит ли тебе храбрости выйти на улицу по темноте?

— Запугивание — как это благородно, — закатываю я глаза. — Чувствуешь себя мужиком?

— Сейчас я чувствую примерно то же, что и тогда в отеле. Ты бесишь меня адски, но привлекаешь все равно сильнее.

— Твоя проблема.

— Была б моей, проблемы бы не было, — хмыкает он. — К слову, в машине я спать не собираюсь.

— Можешь бодрствовать, я не против.

— Мне уже самому любопытно, сможешь ли ты сказать что-то такое, что я плюну на все и уйду, хлопнув дверью так, что она слетит с петель.

— Зависит от того, не ты ли подослал того парня, — пожимаю я плечами, ни секунды не веря в сказанное. — Идеальный тайминг.

— Кстати, да, — вдруг говорит он. — Он шел себе спокойно по улице, я до последнего не обращал внимания. Просто прохожий. Руки в карманах толстовки от холода, лицо опущено, потому что ветер в харю. Его кто-то координировал. И этот кто-то сообщил, когда пора выдвигаться. Повезло, что дятел номер два раскошелился на цветы.

— Так обычно ухаживают адекватные люди, — ехидно отмечаю я. — Зовут на свидание, делают комплименты, цветы дарят. Иногда даже подарки. Уму непостижимо, да, Бугров?

Бугров смотрит на наручные часы и с улыбкой констатирует:

— Ноль часов, одна минута. Все-таки, у меня была днюха.

— Что это за прикол? — хмурюсь я. — Я его не поняла.

— Ну, если факт того, что меня в младенчестве оставили у ворот богатого дома, кажется тебе прикольным… — усмехается он.

— Как оставили?.. — лопочу я, подняв голову и опустив руки на колени.

— В деревянном ящике, — детализирует он. — И байковом одеяле. Но мне повезло. Мама тогда была беременна, и ее нестабильный гормональный фон вынудил отца принять меня в семью. У нас с братом разница в пару месяцев, так что, как бы им не хотелось утаить от меня, ничего не вышло. Я подрос и зачем-то научился считать.

— Они любят тебя. Это главное.

— С чего ты взяла?

— Твоя мама торопит тебя с внуками. При том, что ты говорил, у нее уже есть. Вряд ли она делает разницу между своими детьми.

— Элен… — Бугров осуждающе покачивает головой. — Вот и вся ее конфиденциальность.

— Ты впал в немилость, — фыркаю я и игриво веду плечиком.

— Что с твоим батей? Родным, я имею ввиду.

— Мой папа был пожарным и погиб, как герой. Я плохо его помню, мне было около пяти.

— Ясно, — коротко отвечает Бугров и отводит взгляд.

— О, вот не надо этих намеков! — Я снова закатываю глаза. — Это правда, а не придуманная мамой байка. У меня полно фотографий с ним и даже одно видео на кассете. Еще есть орден Мужества. Его посмертно наградили…

— Характер у тебя его, судя по всему, — подкалывает он.

— Характер, как по мне, это больше про воспитание, чем про генетику. И вряд ли у него было особенно много времени, чтобы привить мне хоть какие-то личностные качества. Работу он любил больше, чем нас. А вот Борис — напротив. Для него семья всегда была на первом месте. — Я замолкаю, почувствовав, как в глазах копятся слезы, и провожу подушечкой большого пальца по шву. — Что-то происходило прямо у меня под носом, Саш. И папа знал, что для него это может закончиться плохо. — Бугров вопросительно приподнимает брови, а я сообщаю: — Я была у нотариуса. Папа написал завещание незадолго до убийства. И оставил мне столько денег, сколько нельзя заработать пошивом одежды.

— И теперь тебя пытаются убить, — заключает Бугров.

— Да, но зачем? Его родители давно мертвы, он был единственным ребенком в семье, женился только однажды, на моей маме, а своих детей иметь не мог. О каких-либо других родственниках я никогда не слышала, он ни с кем не поддерживал контакт. Даже на старых фотографиях, которые у него сохранились, только он и его родители, я все пересмотрела. Я не верю, что вдруг появился некто настолько кровожадный, что убил его ножницами ради наследства.

— А про невозможность иметь детей ты откуда узнала? Не от Элен ли?

— От нее, — хмурюсь я. — Это важно?

— Да как тебе сказать… Я не утверждаю, что она врет, но соврать мог и он, понимаешь? Никаких медицинских подтверждений нет?

— Когда они с мамой начали встречаться, ей было всего тридцать четыре года. Если бы он мог, у меня бы точно появился братик или сестренка.

— Так уверена?

— Абсолютно. Он так любил ее, что смог полюбить и меня.

— А вот это я вполне могу понять, — серьезно говорит он. — Но, может, твоя мама не могла? Разные бывают обстоятельства. И детей, даже взрослых, в такое обычно не посвящают.

— Мы это уже никак не проверим, — уныло говорю я. — Голова совсем не варит, надо отдохнуть. Пойдем домой? — предлагаю я без задней мысли.

Бугров надолго зависает, глядя на меня с каменным выражением лица, но участившееся сердцебиение выдает подрагивающая вена на его шее.

— В смысле… — мямлю я, вдруг разволновавшись.

— Я понял, — перебивает он и поднимается. — Пойдем.

Когда я надеваю свое продырявленное пальто, по телу проносится волна дрожи. Я снова запускаю в отверстие палец, гадая, почему так и не зашила его, что не укрывается от взгляда Бугрова.

— Ну что, заячий хвост? — шутит он. — Выходим?

— Не смешно, — бурчу я, подготавливая ключи.

— Смешно, потому что обошлось, — настаивает он и выходит первым. Осматривает улицу и кивает мне. — Можно.

Я тоже выхожу и прикрываю дверь. А когда вставляю ключ в замок, оглядываюсь и вижу, что Бугров встал ко мне спиной и как ястреб фиксирует малейший шелест листвы, слегка поворачивая голову в сторону звука. И даже если он просто выделывается, должна признать, становится спокойнее. Я справляюсь с замком, а когда он обнимает меня за плечи и ведет к своей машине, уже не оказываю сопротивления.

Дома я по привычке включаю кондиционеры на обогрев, а Бугров драматично вздыхает и сразу снимает толстовку, оставшись в одной футболке, в то время как я переодеваюсь в домашний плюшевый костюм, в котором и планирую залезть под одеяло.

— Если будешь открывать окно, закрой, пожалуйста, дверь, — прошу я, застилая кровать свежим постельным бельем.

— Я не могу закрыть дверь. Я должен слышать, что происходит вокруг. Тебе реально холодно или ты просто пытаешься сжечь меня заживо? — интересуется он.

— Второе, — ухмыляюсь я. — И окна на самом деле заколочены. Добро пожаловать в мой ад.

— Да ты угораешь, — не верит он и перехватывает мою руку. — Ахренеть. Тут Ташкент, Даш, ты че как треска мороженная?

— Не знаю, — бурчу я, пытаясь высвободить свою руку. — Раньше так не было.

— Да погоди ты, не ерзай, — бубнит он, растирая мои пальцы. — Нездоровая ерунда. Вторую давай.

— Не надо, Саш, — вяло протестую я.

— Отмороженные меня вообще не заводят, не переживай. — Он поднимает вторую мою руку и зажимает в своих, сложив ладонь к ладони. — Рана как? — спрашивает он, заполняя неловкую для меня тишину. — Болит?

— Немного, — мямлю я. — Когда двигаюсь.

— Там ерунда, — успокаивает он. — Быстро заживет. Сильно испугалась?

— Ты сильнее, — тихо прыскаю я.

— Я вообще чуть инфаркт не словил, — признается Бугров.

— А я растерялась. Надо было сразу сказать, что все нормально, ты бы успел его догнать.

— Найдем, — уверенно говорит он. — Как только ты перестанешь воевать со мной. Как думаешь, справишься?

— Не знаю, — честно отвечаю я, пригревшись и начав дремать стоя.

— Ты только что заправила для меня постель, — отмечает он.

— Это вынужденная мера…

— Вот именно, — поддакивает он. — Без меня страшнее. Все, давай, топай. Ты согрелась и стала похожа на живую.

Он отпускает мои руки, и я, машинально сунув их в карман на животе, чтобы сохранить тепло, почти бегом припускаюсь в свою комнату. Закрываю дверь и забираюсь под одеяло.

Через несколько секунд дверь распахивается и раздается суровый голос моего охранника:

— Я должен слышать.

Он оставляет дверь открытой, а я гадаю, как дожила до момента, когда доверила сохранность своего тела насильнику. Но, так и не найдя за собой соизмеримой наказанию провинности, проваливаюсь в глубокий сон.

Проснувшись в свое обычное время, я крадучись выхожу из комнаты и заглядываю в ту, в которой спит Бугров. Вглядываюсь в его умиротворенное лицо, прислушиваюсь к размеренному дыханию и собираюсь уйти, но почему-то остаюсь и разглядываю все остальное. Он лежит в одних плавках, растянувшись звездой поверх одеяла, и я могу оценить практически все, чем наградила его природа. Чтобы в очередной раз расстроиться.

Зачем? Зачем красивому мужику с красивым телом поступать так, как он со мной? Зачем платить женщинам, когда можешь получить практически любую бесплатно? И я даже не об отношениях, которых он, очевидно, опасается. Многие девушки будут счастливы провести с ним хоть сколько-нибудь времени. Что за тип мышления такой?

— О чем задумалась? — вдруг спрашивает он, а я почти подпрыгиваю на месте от испуга, а потом пунцово краснею и отвожу взгляд. Но решаю говорить откровенно.

— Пытаюсь понять, зачем ты платишь за плотские удовольствия.

— Приму, как комплимент, — ухмыляется он, открыв глаза.

— Прими, — пожимаю я плечами.

— Встала не с той ноги? — перестав улыбаться, спрашивает он и приподнимается на локтях.

— Все было хорошо, пока тебя не увидела, — острю я, но без наезда, чем снова вызываю его улыбку.

— Так что конкретно тебе интересно? — сев в кровати, спрашивает он.

— Если бы ты не считал женщин товаром, не случилось бы того, что случилось. И да, знаешь, мне интересно, как сформировалось такое отношение. Семья вроде нормальная, полная, папа с мамой считается, раз уж дал тебе свою фамилию. Если только…

— Не продолжай, — перебивает он.

— Ты даже не знаешь, что я хотела сказать.

— Знаю. Что-то плаксиво-сопливое, закончившееся так плохо, что я потерял веру в… — он поднимает взгляд к потолку, но ничего поэтичного придумать не может, заканчивая: — Короче, во все.

— И что? Это не так?

— Нет.

— А как?

— Семь утра, — обреченно выдувает он, опустив голову.

— Не хочешь, не говори, — снова пожимаю я плечами, но обида наружу так и просится, добавляя в голос характерные нотки.

— Я не считаю женщин товаром, — говорит он, когда я разворачиваюсь, чтобы уйти.

— Да пофиг, — отмахиваюсь я и вскоре закрываюсь в ванной.

Вот какое мне дело вообще? Зачем лезу с этими глупостями? Как будто его оправданий было недостаточно, и я пытаюсь придумать другие. Как будто это может что-то изменить.

Умывшись, я распахиваю дверцу узкого подвесного шкафа, ища крем для лица, и натыкаюсь взглядом на коробку с тестом на беременность. Двигаю его в сторону, морщусь и бурчу:

— Не сегодня.