Безнадежные

Глава 2

Майский косится в сторону Бугрова и быстро сворачивает разговор, решая за меня:

— Знаешь, думаю, тебе следует попробовать меню дня. Я скажу, чтобы принесли все.

— Все — это много, — робко отвечаю я.

— Отлично! Так и поступим! — радуется он непонятно чему. — Прошу меня извинить.

Майский кланяется, заведя руку с меню за спину, а я задерживаю дыхание, глядя на единственную пуговицу на его пиджаке, и умоляю ее быть стойкой. Фурнитура у нас наивысшего качества, как и нитки, но Майский явно раздобрел с момента покупки костюма.

Отходит он недалеко. Останавливается у соседнего столика, и Бугров встает, протягивая хозяину заведения руку.

— Какими судьбами, Александр? — посмеиваясь, спрашивает Майский.

— Поесть, — скупо отвечает Бугров, садясь обратно.

— Что ж, — несколько растерянно брякает Майский. Переминается с ноги на ногу, но так и не находится, чего бы еще такого спросить. — Приятного аппетита.

— Я буду то же, что она, — говорит вдруг Бугров, взглядом указав на меня.

— Без проблем, — натянуто улыбается Майский, явно не рассчитывающий, что придется самому принимать заказ.

Бугров протягивает меню и Майскому приходится его забрать. Когда он отходит, Бугров разваливается на стуле и устремляется свой неприятный холодный взгляд прямо на меня. При этом за стол он сел так, что мы оказались друг напротив друга. И даже расстояние в пару метров не спасает от мысли, что мы обедаем вместе.

По-хорошему, мне бы встать и уйти. Аппетита нет никакого, а от пристального взгляда мерзнут руки, теряя подвижность. Но это будет сродни плевку, а лезть на рожон не хочется. Тем более, я понятия не имею, что ему на самом деле надо. Неспроста он пришел сюда. Теперь и Майский напрягся.

Десять минут я сижу, как на иголках. Потом официант приносит тарелки с закусками, и одновременно с ним те же блюда подают Бугрову. Но он не касается даже вилки, пока есть не начинаю я.

Он зеркалит меня. Я пробую рулеты из лосося, он делает то же самое. Я беру в руки брускетту, он повторяет. И это страшно раздражает. В голове свербит мысль, что в его рту сейчас тот же вкус, и она перебивает все остальные. Мы будто кормим друг друга из одной тарелки!

Разорвать этот странный контакт хочется нестерпимо. Я дожидаюсь, когда приносят горячее, какой-то крем-суп. Беру в руки ложку, зачерпываю немного и подношу к приоткрытому рту, делая вид, что собираюсь попробовать. И когда он проглатывает полную ложку, сердито бросаю свою в тарелку и отодвигаю все подальше.

Бугров, усмехнувшись, негромко произносит:

— Зря. Вкусно.

— Наслаждайтесь, — шиплю я и поднимаюсь из-за стола.

— Села, — приказывает он, а я, ехидно улыбнувшись, демонстративно выхожу из ресторана.

— Приказывать он мне еще будет, — ворчу я себе под нос, торопясь вернуться в ателье. Следом он не пойдет, ему как минимум нужно оплатить счет, но искушать судьбу еще сильнее боязно.

Тем же вечером, когда солнце окончательно садится, становится ясно, что границу дозволенного я все же перешла.

Я заканчиваю создание лекал, когда в главном зале раздается оглушительный звон стекла и крик отчима:

— Даша! Огнетушитель!

Я бросаю все и срываюсь с места, на ходу срывая со стены огнетушитель. Выбегаю с ним в коридор, где навстречу мне спешит отчим.

— На улицу! — кричит он на эмоциях, выхватывая у меня баллон.

Я на мгновение теряюсь, а когда он торопится обратно, следую за ним. И останавливаюсь у двери, так и не покинув помещение, пока отчим тушит валяющуюся на полу разбитую бутылку с торчащей из осколков горлышка тряпкой и полыхающую двухметровую лужу горючего.

— Дьявол! — ругается отчим, наконец потушив пламя.

Он в сердцах пинает остатки бутылки и садится на диван, поставив огнетушитель рядом с собой, а я осторожно подхожу ближе, пытаясь оценить ущерб.

— У нас есть кто-то на завтра? — спрашиваю я, хрустнув битым стеклом, попавшим под подошву туфли.

— Стекольщики, — бурчит отчим. Косится на меня и находит нелепое объяснение случившемуся: — Мальчишки, наверное.

— Наверное, — произношу я вслух то, что он хочет услышать.

— Придется заночевать тут.

— Нет! — пугаюсь я. — Не надо, пожалуйста!

— А что прикажешь делать? С открытым окном никакая сигнализация не поможет. Принеси мой телефон, нужно сделать пару звонков. И поезжай домой.

— Я не оставлю тебя тут одного! — нервно восклицаю я. — Даже не думай!

— И думать не о чем, — сердится отчим.

— Я никуда не уеду, — настырно повторяю я, скрестив руки под грудью.

«Это моя вина», — бьется в голове, но рассказать отчиму о своей выходке в ресторане я не решаюсь. И без меня найдется желающий. Уверена, тот же Майский уже донес, что пообедать в одиночестве у меня не вышло.

К моменту, когда мы заканчиваем уборку, температура в зале приближается к уличной, и комфортной ее назвать сложно. Я накидываю пальто и отправляюсь в магазин за пакетами, чтобы хоть как-то заделать брешь, а когда возвращаюсь, отчим сообщает:

— Скоро приедет охранник из той же фирмы, которая устанавливала сигнализацию. Он останется на ночь.

— Хорошо, — уже расслабленно выдыхаю я.

«Ничего хорошего», — отмечает тем временем внутренний голос.

Если бы это случилось ночью, сработавшая сигнализация не уберегла бы от пожара. А если бы этот коктейль забросили в мастерскую, где точно такие же стеклянные окна, ущерб был бы непоправимым. Это предупреждение. Неповиновение будет караться. И жестко.

Когда приезжает охранник, отчим буквально выталкивает меня из ателье. Аргументов остаться у меня нет, и, взяв с него слово, что он не будет тут ночевать, я отправляюсь домой.

По итогу выхожу я позже обычного, но автобусы еще должны ходить, хоть и редко. Я встаю под козырек остановки, приплясывая от холода и кутаюсь в ворот пальто, а спустя минут пятнадцать напротив останавливается автомобиль.

Мне становится дурно. К горлу от страха подкатывает тошнота, а пульс учащается. Водитель включает в салоне свет, чтобы я видела его, и перегибается к пассажирской двери. Приоткрывает ее и говорит так, чтобы я точно услышала:

— Садись.

Ноги не идут. Разум подсказывает, что лучше на этот раз не перечить ему, но тело сковано мыслями о том, что может произойти в этой машине. Доберусь ли я до дома? Или исчезну навеки, пережив худшие часы в своей жизни?

— Садись, подвезу, — более развернуто говорит Бугров.

— На тот свет? — едва шевеля губами, задаю я риторический вопрос и через силу делаю первый шаг.

Тянусь задубевшими пальцами к дверце и распахиваю ее пошире, а он похлопывает по сиденью и садится прямо, ожидая, когда я выполню приказ.

Я кошусь на здание, в котором расположено ателье и забираюсь в высокий внедорожник.

— Страшно? — хмыкает Бугров.

— Да, — чуть слышно отвечаю я, и захлопываю дверцу, удостоившись еще одного смешка.

— Пристегнись.

Я еле-еле справляюсь с ремнем, а когда щелкаю замком, он перехватывает мои пальцы. Сминает их в свою грубую ладонь и отпускает, после чего включает обогрев в салоне.

— Адрес, — бросает он.

— Что — адрес? — переспрашиваю я, пребывая в состоянии какого-то отупения.

— Куда путь держите, миледи? — паясничает он.

— Домой, — брякаю я, обалдев от такого захода.

— Изволите ли вы сообщить мне адрес? — продолжает издеваться он. Я называю улицу и номер дома, и он трогается с места. — Не жарко? — спрашивает он через время.

— Нет.

Бугров прибавляет еще несколько градусов и, отпустив руль, но не сбавив скорости, снимает с себя толстовку. А потом принимается колесить по городу, даже не думая двигаться в направлении моего дома.

Тихо играет ненавязчивая музыка. В машине быстро становится тепло, и меня начинает клонить в сон, но не проходит и получаса, как температура в салоне становится такой, что мой лоб покрывается испариной. Когда гореть начинают уже и пятки, я отстегиваюсь и снимаю пальто, пристраивая его на коленях.

Бугров делает крен в мою сторону, навалившись на подлокотник, делает глубокий медленный вдох, а выдыхает бормотанием с матом. Потом глухо ржет и одной рукой ерошит волосы. Выглядит при этом, сказать по правде, натурально невменяемым, что, по понятным причинам, спокойствия мне не прибавляет. Но ухмылка на его лице говорит о том, что конкретно он всем доволен и это дает робкую надежду, что хотя бы завтра я вернусь не на пепелище.

— Если вы хотите получить свой заказ вовремя, мне нужно поспать, — решаюсь я на комментарий еще минут через двадцать бесцельных метаний по городу.

— Муж встречает? — спрашивает он.

— В смысле?

— В прямом. На остановке.

— Нет, зачем? — бормочу я и тут же морщусь на свою недогадливость. Надо было сказать, что да. О чем я вообще думаю?

— Затем. Дятел.

— Сами вы, — оскорбленно бубню я, а он хмыкает. — У нас спокойный район.

— Ага, — насмешливо отвечает он.

— Ага, — не удержавшись, язвительно передразниваю я.

— Наличие плодовых деревьев во дворах говорит о том, что он старый, — неожиданно развернуто произносит он. — И только. А вот дерьмо там новое.

— Вам виднее, — дипломатично произношу я.

— Именно. Я там жил.

— Серьезно? — искренне удивляюсь я.

— Что тебя удивляет? — Он бросает на меня взгляд, в моменте показавшийся веселым.

— Нет, ничего, — поспешно отвечаю я, опуская голову.

Вскоре мы сворачиваем во дворы, где, по ощущениям, ему знакома каждая выбоина на старом асфальтовом покрытии. Он точно знает, где можно ускорится, а перед каким поворотом лучше притормозить. Я даже немного успокаиваюсь, радуясь, что вот-вот окажусь дома, но, когда машина тормозит напротив подъезда, а я дергаю за ручку, оказывается, что дверь заперта.

— Поужинай со мной, — говорит он, а я зажмуриваюсь, так и оставшись лицом к дверце.

— Я замужем, — с дрожью, которую невозможно скрыть, отвечаю я.

— В накладе не останешься, — убеждает он.

— Прошу вас, выпустите меня, — жалобно блею я, готовясь разреветься. — Я замужем, — бесполезно повторяю я, — я люблю мужа…

— Я заплачу не за любовь.

— Мне не нужны ваши деньги! — с отчаянием восклицаю я.

— Ты передумаешь, — убежденно заявляет он.

Слышится щелчок замков, я снова дергаю за ручку и на этот раз дверь поддается. Я едва не вываливаюсь на асфальт, запутавшись в собственных ватных ногах. На нерве слишком сильно хлопаю дверцей, а когда делаю шаг оказывается, что пола пальто оказалась прижатой дверцей. А другого у меня нет.

Я ломаю себя и разворачиваюсь к машине. Аккуратно открываю дверь и вытаскиваю пальто полностью.

— Прошу прощения, — пытаюсь я быть вежливой.

— Еще раз так хлопнешь, я сломаю твоему дятлу руку, — ровным голосом без намека на раздражение произносит он.

Я мягко прикрываю дверь, но она, будто издеваясь, закрывается не до конца. Приходится вновь распахнуть ее и повторить попытку, приложив чуть большее усилие. Наконец справившись с задачей, я разворачиваюсь и иду к подъезду. Поднимаюсь на третий этаж, а когда достаю из сумочки ключи, дверь вдруг открывается сама собой.

Илья смотрит на меня волком, а когда я делаю шаг в квартиру, помогает с пальто, забирая из моих рук.

— Кто тебя привез? — недовольно спрашивает он.

— Клиент, — морщусь я, разыгрывая спектакль. И вдохновенно вру, разуваясь: — Какой-то папин знакомый, они оба настояли. Проще было согласиться, чем отвязаться.

— Ясно, — тем же тоном бурчит Илья.

Я распрямляюсь и, обхватив мужа за шею, целую в губы.

— На тебе что, пахали? — принюхавшись, кривится он.

Я снимаю с него руки и оправдываюсь, силясь не обидеться:

— Спешила утром и забыла подезодорантиться. Сейчас сполоснусь.

Муж прослеживает меня настороженным взглядом, но больше ничего не говорит. А я закрываюсь в ванной и сползаю по двери на коврик. Раньше я не врала ему и теперь чувствую себя едва ли не изменщицей. Но самое паршивое даже не это. С какой бы целью этот Бугров не пришел сегодня в ателье, он поставил себе еще одну. Я чувствую, что он не отвяжется, пока не получит то, что захотел. И лучше бы мне придумать что-то, что охладит его пыл. Только вот что?

Я тщательно моюсь, наношу на тело увлажняющий крем и выхожу из ванной в одном полотенце. Прохожу в спальню и иду к шкафу за бельем и пижамой. А после, благоухая майской розой, ложусь в постель к мужу, как обычно расположившегося на своей половине с книжкой.

— Представляешь, папа разрешил мне самостоятельно выполнить большой заказ, — хвастливо сообщаю я.

— Какая честь, — закатывает глаза Илья. Дочитывает страницу и перелистывает ее.

— Вообще-то, да, — хмуро бубню я, отодвигаясь от него.

— Давно бы открыла свое ателье и радовалась. Я уже говорил, но ты, как обычно, не слушала.

— Как обычно? — изумленно переспрашиваю я.

— Когда речь заходит о твоем отчиме — да. Скажешь, не так? — вскинув брови и прикрыв веки, спрашивает он. На этот раз хотя бы посмотрев в мою сторону.

— Думаешь, это так просто? Повесил табличку, поставил швейную машину и сразу народ попер, как за свежей выпечкой?

— Можешь заняться выпечкой, — едко хмыкает Илья, продолжив чтение. — Или ты так и планируешь мотаться через весь город, чтобы угодить отчиму? Вообще не понимаю этой твоей привязанности. Твоя мама вышла за него, когда тебе было… сколько? Четырнадцать?

— То, что ты презираешь своих родителей не значит, что у всех так, — холодно произношу я. — Мой отчим сделал для меня больше, чем кто бы то ни было. И продолжает делать.

— Чем я? — резко захлопнув книгу, зло спрашивает Илья. — Ты это хочешь сказать?

— Это твои тараканы, не мои. И я слишком устала, чтобы ругаться, — хмуро говорю я.

— А я, по-твоему, нет?

— Ты мне скажи, — пожимаю я плечами, а Илья раздраженно стискивает зубы. — Мне нравится моя работа, Илья. И я не собираюсь ее менять. Папа тут не при чем.

— А кто причем? — ядовито ухмыляется он. — Клиенты на дорогих тачках?

— На этот выпад я даже отвечать не собираюсь, — сердито говорю я. — Спокойной ночи.

— И тебе, — едко говорит он уже мне в спину.

Всю ночь мне снятся кошмары. Моих ног касаются языки пламени, а на грудь давит так, что не вдохнуть. Я вздрагиваю и просыпаюсь, проверяю, цело ли окно и не звонил ли папа. А затем мучительно долго засыпаю, ворочаясь с боку на бок. И так несколько раз за те короткие пять часов, что отпущены на отдых.

Встаю разбитой, но на работу тороплюсь, как никогда раньше. А когда выхожу из ванной, неожиданно чувствую запахи еды с кухни.

Мельком взглянув на часы, я опасливо прохожу на кухню и вижу Илью у плиты, с лопаткой в руках.

— Ты чего так рано? — мямлю я.

— Ты никогда не успеваешь сделать себе завтрак, — примирительно говорит муж, а в моих глазах копятся слезы. Он расставляет руки, и я подхожу мелкими шажками, обнимая его за торс. — Прости, Даш. Я просто… приревновал, наверное. Мы так мало проводим времени вместе, я уже на стену лезу. И да, я в самом деле считаю, что у тебя получилось бы. Я про собственное ателье. У тебя золотые руки. Просто подумай об этом, идет?

— Идет, — разомлев в его объятиях, соглашаюсь я.

— Спасибо. Знаешь, через два дома от нашего в подвале есть химчистка, но, похоже, она закрывается…

— Эй-эй, ковбой, не так скоро, — отшучиваюсь я и отстраняюсь. — Я не успею позавтракать, прости, — виновато произношу я.

— Почему-то я так и думал, — вздыхает Илья. — А на счет помещения я все же узнаю. Как по мне, это отличная возможность. И упускать ее глупо.

— Узнай, — иду я на уступку, — лишним точно не будет. Все, я побежала.

Я чмокаю мужа в губы и пытаюсь улизнуть, но он придерживает меня за спину и целует по-взрослому, как полагается любящему мужчине.

— Скучаю по тебе, — шепчет он напоследок, с неохотой отпуская меня. — Не задерживайся сегодня! — шумит он из кухни, когда я, полностью готовая к выходу, распахиваю входную дверь.

— Постараюсь! — кричу я, точно зная, что обещания не сдержу.