Безнадежные

Глава 6

Бугров поправляет манжеты, глядя на себя в зеркало. Запускает руку в волосы и разворачивается ко мне.

— Как? — очевидно, интересуется он моим мнением.

— Точно по фигуре, — безжизненном голосом отвечаю я.

Ночь без сна, короткая передышка на диване в главном зале, пробежка до папы, последние доработки, отпаривание. Вещи сидят на нем идеально. Но в этом прикиде он выглядит еще более устрашающе. Как будто за пять минут он из дворовой шпаны вырос до влиятельного криминального авторитета.

— Одевайся, — коротко приказывает он.

Я поднимаю на него молящий болезненный взгляд, но он успевает развернуться к зеркалу. А мне негде больше искать поддержки. Не у кого попросить помощи. На этот раз папа отделался только синяками и ссадинами, но откажи я этому чудовищу снова, он не остановится.

От недосыпа и голода кружится голова. Мои движения заторможенные, сил хватает только чтобы накинуть на плечи пальто и взять сумочку. А после, оказавшись на улице, закрыть ателье и сесть в его машину, дверцу которой он любезно распахивает.

Мы едем в ресторан, в котором я никогда не была. Садимся в отдельной комнате с романтичной обстановкой. Красная роза на моей половине небольшого круглого столика поверх посуды и приборов, тихая приятная музыка, свечи с танцующим пламенем, полумрак, какая-то еда, к которой я даже не притрагиваюсь, пялясь в одну точку на скатерти.

— Поешь, — говорит он.

— Я не голодна, — чуть слышно отвечаю я, не поднимая взгляда.

— Ты ничего не ела. И давно. — Я послушно беру в руки вилку, вспоминая заплывший глаз отчима. — Умница. Волнуешься?

— Волнуюсь? — апатично переспрашиваю я, подняв на него взгляд. Бугров пожимает плечами. — Нет, — отвечаю я. — Не волнуюсь.

Надо отметить, он ведет себя как настоящий джентльмен. Когда мы выходим, я даже ловлю пару завистливых взглядов от проходящих по улице женщин. И понимающий от администратора в отеле, от чьего цепкого взора не укрывается наличие обручального кольца только у одного из гостей. Сама я, должно быть, выгляжу смущенной с этой опущенной головой. Но безнадегой от меня должно разить за версту.

Разбитая. Подавленная. Безвольная. И все же, я нахожу в себе силы выдвинуть единственное требование.

Едва мы остаемся наедине в номере, он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Один раз, — глухо произношу я, отвернувшись.

Он долго молчит, переваривая мою дерзость. Тяжело дышит мне в голову, но в итоге принимает условие сделки:

— Один.

Он больше не предпринимает попыток поцеловать меня в губы. А я никак не отвечаю на его ласки. Молча терплю, закрыв глаза и стиснув зубы, и думаю о том, как объясню отчиму свое появление среди ночи. Слова, которые ему скажу. Тон, которым я их произнесу. Взгляд, которым я буду смотреть на него. Наверное, я бы отрепетировала и дыхание, если бы не задерживала его, справляясь с вихрем эмоций. Но я переоценила возможности своей психики.

Уложив меня на кровать, он расстегивает пуговицы на рубашке, поставив рядом одно колено. Я смотрю в сторону, но боковым зрением все равно вижу его тело. И с лютой обидой думаю, что он очень хорош. Крепкий, статный, рельефный. И совсем не урод, хоть и чрезмерно брутальный, на мой вкус. Будь я свободна, начни он ухаживать, как полагается, я бы рано или поздно ответила взаимностью. Я могла бы ответить взаимностью. Я могла бы испытывать желание. А не животный ужас перед тем, что вот-вот случится.

И меня ломает. В какой-то момент из моих глаз брызгают неконтролируемые слезы. Я сдерживаю желание завыть, накрыв рот ладонью, и невольно напрягаюсь так, что делаю хуже только себе. Только больнее.

Только инвалид не заметил бы.

И когда все наконец заканчивается, я не выбираюсь из ада, а проваливаюсь только глубже. Пока я одеваюсь, из-за спешки прищемив кожу молнией платья, он застегивает ширинку брюк, которые так и не потрудился снять, достает из внутреннего кармана валяющегося на полу пиджака пачку купюр и небрежно бросает их рядом с моей сумочкой.

Не притронувшись к деньгам, я заталкиваю ноги в туфли и почти выбегаю из номера. А на улице, открыв приложение такси, прихожу к выводу, что будить отчима нет никакого смысла. Я не смогу жить с Ильей, зная, что сделала. Не смогу смотреть ему в глаза, не смогу хранить в секрете свое предательство. Нет смысла оттягивать неизбежное. Мотивы тут не важны: я изменила ему, и это незыблемый факт. И он понимает все по одному моему виду.

— Не говори этого, — просит Илья, с болью глядя на меня. — Нет. Я не поверю. Ты не могла. Ты… какая же ты дрянь, Даша!

Как много в ту ночь было сказано им. Лишнего и оскорбительного. И мне чудовищно хотелось оправдаться, рассказать ему все, отбелить свою совесть и молить о прощении, но я лишь позволила ему выговориться. Пора посмотреть правде в глаза — одно то, что я пошла на это говорит о многом. У нас не было будущего еще до моего предательства.

Утром я просыпаюсь от раздраженного фырканья Ильи рядом, разочарования которого хватило только на второе одеяло, но не холодный жесткий пол на кухне.

— Теперь можно и не спешить на работу, да? — ядовито комментирует он мое пребывание в постели после семи утра. — Конечно, зачем? Любовник проспонсирует.

Я не отвечаю на его выпад, и он раздраженно отбрасывает одеяло и уходит в ванну. Возвращается через минут сорок, не меньше, с узким полотенцем на бедрах, которое придерживает одной рукой, и от вида полуобнаженного мужского тела я невольно сдвигаю ноги, ложась по струнке. И чувствую, что поход к врачу не будет лишним.

Илья сдергивает со своих бедер мокрое полотенце, комкает его и отшвыривает к окну, задевая штору и сбивая стоящий на подоконнике горшок с цветком. Досадливо морщится, косится на меня и начинает одеваться.

— Сам уберу! — зачем-то сообщает он. — У меня, в отличии от тебя, рабочий день по графику! Так ничего и не скажешь⁈ — рявкает он, нацепив брюки. — Я не услышу даже извинений?

— Прости, — шепчу я.

— Прости⁈ — орет он. — Прости⁈ Это все, на что ты способна? Сказала прости, и я должен простить? А «я больше так не буду» я дождусь? Или на такую роскошь можно не рассчитывать? Ты будешь просто говорить «прости» каждый раз, когда решишь ублажить очередного клиента за чаевые?

— Мне искренне жаль, что я причинила тебе такую боль, — глухо отвечаю я, не в состоянии говорить обычным голосом. — И не жду, что ты простишь меня.

— О как, — усмехается он, сунув руки в карманы. — Что я слышу. Намек на развод?

— Ты считаешь, что повода нет?

— Я считаю, что решать буду я! Я, поняла меня⁈ Только я могу решить, прощать мне тебя или нет! Не ты!

Я мученически прикрываю глаза и тихо выдыхаю, а он, судя по шороху, продолжает сборы. Потом, не позавтракав, уходит, громко хлопнув входной дверью.

Я лежу пнем еще около получаса, пока не звонит отчим.

— Алло, — чуть слышно отвечаю я.

— Ты еще спишь? — изумляется Борис.

— Я… не совсем, — увиливаю я. — Неважно себя чувствую. Не могу встать, пап.

— Все-таки простыла, — огорчается он.

— Ты вышел на работу? — доходит до меня.

— Конечно, вышел, я же сказал, что ничего серьезного. Глаз немного заплыл, не критично. Температура есть?

— Не мерила.

— Померяй и напиши. А еще лучше — вызови врача на дом.

Я не делаю ничего. Но встать все равно приходится — спустя час на пороге внезапно появляется курьер с едой из ресторана Майского и прекрасным разноцветным букетом от отчима для поднятия боевого духа. Но мой дух там же, где и достоинство, нравственность, мораль, настроение и хорошее самочувствие. В выгребной яме.

Обнявшись с букетом, я начинаю плакать. И эту прорвавшуюся плотину еще долго не удается перекрыть. Я снова проваливаюсь в сон и только ближе к обеду звоню в клинику и записываюсь на прием к врачу, на счастье, выезжая раньше, чем успевает вернуться Илья.

Перед кабинетом врача я дико нервничаю, а когда прохожу, стараюсь выглядеть как обычно, но Зинаида Валентиновна, у которой я наблюдаюсь не первый год, едва взглянув на меня, сдвигает брови и, кивнув на стул рядом до своим столом, тяжело вздыхает:

— Рассказывай.

— Да чего рассказывать, — беспечно посмеиваюсь я. — Все нормально. Только… в общем… мне так неловко, простите.

— Я не собираюсь осуждать, это не моя работа. — Она иронично поднимает глаза к потолку и тепло улыбается мне.

— Мы с мужем немного перестарались и… у меня там все болит. Щиплет и немного кровит.

— Давай глянем, — с той же улыбкой произносит она. — Иди готовься.

Я раздеваюсь и устраиваюсь в кресле, до последнего не закидывая ноги на подставки. А когда делаю это, по одному ее взгляду понимаю, что черта с два она верит в мою байку.

— Даша, — говорит она строго, не снимая медицинской маски.

— Просто… выпишите мне что-нибудь, — мямлю я и отворачиваюсь от ее взгляда. — И все.

— Даша, — повторяет она строже.

— Мне долго так сидеть? Вы закончили осмотр?

— Я еще даже не приступила, — ворчит Зинаида Валентиновна. — Позволишь? — деликатно уточняет она.

— Угу, — мямлю я, глядя в сторону.

— Я возьму мазки. Хорошо?

— Хорошо.

— Он предохранялся? — ненавязчиво интересуется она, а меня бросает в жар. — Даша. Он предохранялся? — мягко переспрашивает она, а я плотно смыкаю губы и начинаю вздрагивать, сдерживая позывы разрыдаться. — Солнышко, — вздыхает врач.

— Я не знаю, — с трудом выговариваю я и все-таки начинаю плакать.

Я в самом деле не знаю. Я не смотрела и старалась не видеть и не замечать ничего. Хоть в чем-то преуспела.

— Все будет хорошо. Одевайся, я сформирую направление на анализы. Когда это случилось? — уточняет она, когда я вновь пристраиваюсь на край стула рядом с ее столом.

— Шестнадцать часов назад, — подсчитав, отвечаю я. — И я не стану пить таблетку.

Я успела подумать об этом, пока одевалась. И, зная себя, не буду даже рассматривать вероятность. Это то, с чем жить я не смогу. В отличии от малыша, каким бы образом он не был зачат. Да и… это же не точно. Я не смотрела. А он должен был предусмотреть. Он же не идиот, в конце концов.

— Это твое право, — соглашается она, кивнув. — А еще, у тебя есть право обратиться за помощью.

— Я же сказала, — вяло начинаю я, но она перебивает:

— Я не имею в виду полицию. Хотя, и ее тоже. Я говорю о службах, где могут оказать психологическую помощь. Где тебя выслушают и поддержат, что бы ты не решила. Необязательно проходить через это в одиночку, хорошо?

— Хорошо.

— Отсканируй вот этот куар-код перед выходом. — Она постукивает пальцем по стеклу на своем столе, под которым лежат бумажки с информацией на все случаи жизни. — Вот назначение и направление на анализы. Придешь ко мне через три дня.

— Это обязательно?

— Да, обязательно. Мой номер ты знаешь. Можешь писать и звонить мне. В том числе, если не будет записи через регистратуру. Я жду тебя через три дня.

— Хорошо, — выдавив из себя улыбку, я поднимаюсь. Покорно достаю телефон и сканирую куар-код. А когда выхожу, слышу ее шепот:

— Бедная девочка…

Когда я возвращаюсь домой и вижу в прихожей ботинки мужа, хочется выскочить обратно на площадку. Но начатый утром разговор нужно закончить, и, судя по настроению Ильи, он будет долгим, мучительным и непродуктивным.

— Явилась! — язвит он с кухни, после чего выходит. Вразвалку, держа в руке мой букет. — Это мне? — ядовито ухмыляется он. Подносит цветы к лицу и нюхает их. — Они прекрасны. Спасибо, любимая. Что молчишь? Не мне? Просто если не мне, — обычным голосом говорит он, а потом рявкает в голос, отшвыривая букет: — То ты ахренела в край!

— Эти цветы прислал папа! — восклицаю я. — Я сказала ему, что заболела, и он прислал с курьером еду и букет!

— Отчим, — поправляет меня Илья. Его глаза полны злобы и презрения, а изо рта вырывается самое мерзкое из возможного. — Он тебе не родной. И вы так привязаны друг к другу… с ним, да? Ты трахаешься с ним? Отвечай!

Отвечаю. Такой яростной пощечиной, что на несколько секунд отнимается рука.

— Это — конец, — холодно произношу я и ухожу в комнату прямо в пальто, только обувь скидываю.

Я сажусь с телефоном на кровать, захожу на портал государственных услуг и начинаю заполнять заявление на расторжение брака. Но Илья вбегает вслед за мной и выдергивает телефон из моих рук. Мельком смотрит на экран и прячет руку за спину, вторую выставив в мою сторону.

— Я перегнул, — с круглыми глазами произносит он. — Признаю. Перегнул.

— Верни телефон.

— Нет. Сначала мы поговорим.

— Использовал не весь свой словарный запас? Можешь продолжать унижать меня и после отправки заявления. Я поживу тут столько, сколько тебе понадобится, чтобы выговориться.

— Тебе совсем наплевать, да? — с ноткой обиды спрашивает он. — Или, может, ты сделала это специально? Я мешал тебе расти и развиваться, и ты решила избавиться от меня?

— Нет, — морщусь я.

— Я хочу тебя простить, — заявляет он. — Хочу, Даш. Я хочу вернуть нашу семью и готов работать над этим. Но и ты должна постараться. А ты только отталкиваешь меня!

— Ты не понимаешь? Мы сведем друг друга с ума. Не будет спокойной жизни. Уже не будет счастливо.

— Почему хотя бы не попробовать! Черт, Даша! Зачем ты так с нами⁈ Я люблю тебя! Даже после того, что ты сделала! Как ты можешь быть такой бессердечной сукой? Когда ты такой стала? Что тебя изменило? Нет, я не понимаю. Не понимаю!

Он расхаживает по комнате, взяв в заложники мой телефон. То замолкает, то начинает говорить вновь. Об одном и том же, по кругу, бесконечно. Изводя и себя, и меня. Выпиливая остатки нервной системы. То воскрешая внутри себя надежду, то растаптывая ее оскорблениями.

А я ничего уже не хочу. Тишины, разве что. Спокойствия. Возможности полечить себя. И когда после длительной паузы он вновь заводит ту же шарманку, я поднимаюсь и иду к шкафу. Достаю немного вещей, заталкивая в небольшую спортивную сумку.

— Ты серьезно? Серьезно⁈ Вот так просто соберешься и уйдешь? Сейчас?

— Я больше не могу, — бормочу я, отрицательно покачивая головой. — Не могу, прости.

— Да и проваливай! Пошла вон! И не возвращайся! — яростно орет он и швыряет мой телефон в стену.

От раздавшегося треска я морщусь. Поднимаю остатки, из которых надеюсь извлечь хотя бы сим-карту, обуваюсь, беру пальто и выхожу на лестничную клетку.

Вовлекать отчима в свои личные разборки, однако, желания не возникает. Не хочу, чтобы он переживал попусту, пусть хоть эту ночь поспит в беспечном неведении. Так что, вновь потратившись на такси, я медленно брожу по историческому центру, пока не нахожу салон сотовой связи. Покупаю простенький смартфон, вставляю свою сим-карту, с помощью менеджера переношу все данные, а затем, устроившись в кафе поблизости, все же отправляю заявление на развод.

В районе десяти, под закрытие заведения, я иду к ателье. Как воришка заглядываю в окна и дожидаюсь, когда отчим пойдет домой. После чего, из-за угла проводив его взглядом в спину, иду ночевать в ателье.

Но сон не идет. Промаявшись с час, я поднимаюсь с диванчика в главном зале и иду в мастерскую. Разглаживаю ладонями лежащие на столе готовые лекалы для рубашки и принимаюсь за работу.

Утром, так и не сомкнув глаз, собираюсь в клинику и уезжаю до того, как появляется отчим. Сдаю анализы и возвращаюсь, задремав в такси на обратном пути. Когда прохожу, застаю отчима за увлекательным занятием — беготней по кругу. Конечно, он не мог не заметить, что я похозяйничала, пошив за ночь рубашку.

— Дочь, что случилось? — встревоженно спрашивает он.

— Я подала на развод.

— Он тебя недостоин, — высокомерно произносит он и обнимает меня.

— Ты выглядишь, как алкаш, подравшийся за бутылку, — фыркаю я.

— А ты — как тот, кто ее по итогу выпил, — не остается он в долгу. Сует руку в карман и достает из нее новый комплект ключей. — Твои. Иди домой. Поспи. Еле ноги переставляешь.

Я забираю ключи, не став уточнять реальную причину. В самом деле иду домой и ложусь на диване в одежде, а вечером, наспех перекусив по пути, возвращаюсь в ателье и приступаю к пошиву последней рубашки из заказа Бугрова. Но это — не единственная нить от прошлого к будущему, которую следует разрезать.

— Пап, дай денег, — брякаю я, не поднимая глаз от стола.

— На что? — равнодушно спрашивает он.

— Хочу выкупить у Ильи его долю квартиры.

— Разумно. Продажа может занять больше времени, чем развод.

— Как продам, сразу верну!

— Ничего глупее в жизни не слышал, — презрительно кривится он, а я едва уловимо улыбаюсь. — Заедем утром в банк.

— А заказывать не надо?

— Управляющий — наш постоянный клиент. Если захочешь поговорить… — туманно добавляет он.

— Нет, пап, — тихо отвечаю я. — Не сейчас.

Вскоре я получила урок, который следовало бы запомнить на всю жизнь — никогда не откладывай важные разговоры с близкими людьми. Но теперь эта информация мне ни к чему: я потеряла последнего.