Безнадежные

Глава 4

Не так уж и просто сделать что-то втайне, когда живешь в однокомнатной квартире. На работу я выхожу в обычное время, но вместо того, чтобы отправиться на остановку, я окольными путями иду к дому напротив. Дожидаюсь, когда выходит первый житель, и прохожу в подъезд. На пролете между вторым и третьим этажом занимаю свой пост. Теперь, куда бы муж не отправился, я увижу.

Не дожидаясь начала рабочего дня, я звоню отчиму.

— Что случилось? — напряженно спрашивает он вместо приветствия.

— Ничего, — апатично отзываюсь я. — Я опоздаю. Но когда ты услышишь причину, не станешь злиться.

— Не терпится узнать, что этот нарцисс придумал на этот раз, — с брезгливой интонацией шипит отчим.

Я сбрасываю вызов и горько хмыкаю, глядя на детскую площадку между двумя стоящими друг напротив друга домами. И вслух отвечаю:

— Ничего ужасного.

Со стороны этот жест Ильи выглядит, должно быть, весьма широко. Аренда на год влетела в копеечку, плюс грядущие затраты на ремонт — это действительно дорогой подарок с серьезной эмоциональной составляющей. Но есть нюансы.

Деньги он потратил не свои, а наши. Взял из сейфа, куда я систематически отправляю часть своей зарплаты. И в этом нет ничего дурного, когда идет речь о тратах на благо семьи. Но я сама была бы дурой, если бы поверила в то, что глупец — он.

Не мог он не заметить моего разочарования. Ни что касается самого помещения, ни, тем более, его сюрприза. Более того, он именно поэтому и заключил сделку, чтобы у меня банально не осталось выбора. И это — забота, как и говорил отчим, исключительно о себе. Прямая гнилая манипуляция. Игра на чувстве вины. Психологическое давление.

Вывод из всего этого неутешительный — я вышла за красивую картинку. Повелась на внешний лоск, на комплименты, на долгие разговоры при свечах, на ласку и внимание. Умеет он, когда хочет, произвести впечатление.

Ближе к девяти, машинально поздоровавшись с десятком спешащих по делам незнакомцев, я наконец вижу Илью. Он выходит из подъезда и отправляется в сторону колледжа, в котором преподает, а я спускаюсь, радуясь, что мое бдение закончено.

В собственную квартиру пробираюсь воришкой. Вычищаю сейф и меняю на нем код, чтобы в случае чего выиграть себе время. А затем отхожу на пару домов и вызываю такси, опасаясь пересечься с мужем на улице: черт знает, есть ли у него сегодня пары или он просто вышел прогуляться, такими расслабленными и неспешными показались его движения.

Не знаю пока, как буду отстаивать свои права. Не знаю, как буду противостоять его шарму, который, вне всяких сомнений, он пустит в ход, поняв, как просчитался. В голове свербит лишь одна мысль — хватит. Довольно. Не сделаю больше ни шага в подготовленную им темницу. И если он окажется не согласен, первый шаг сделан. Я забрала самое ценное, что у меня было — свою подтвержденную десятками юридически значимых документов личность.

В машине я еще раз проверяю, не выложила ли ключи от квартиры отчима. От стресса дрожат пальцы и крутит живот, в голове бесконечным калейдоскопом меняются вероятные сценарии развития событий, а за окном — пейзажи. И чем ближе мы к месту, тем спокойнее становится на душе. Из машины я выхожу с чувством, что наконец-то держу путь домой, но, едва поднимаюсь на третий этаж добротной сталинки, признанной объектом культурного наследия федерального значения, сердце падает к пяткам.

Деревянная, обшитая бордовым дерматином дверь в квартиру оказывается взломана, и видно это невооруженным взглядом. Неплотно прикрыта, замок буквально выкорчеван, будто ее открывали штурмовым тараном, на полу валяются щепки.

Я чутко прислушиваюсь, встав поближе, но кажется, слышу лишь грохот собственного сердца. Простояв так около пяти минут и немного успокоившись, я аккуратно толкаю дверь и, не придумав ничего лучше, кричу:

— Полиция! Вы арестованы!

Тон моего голоса, конечно, от командного в тот момент сильно далек. Но кричу я громко, а внимания привлекаю много. И с шумом открывающейся двери этажом ниже, я слышу звон и топот, доносящиеся из квартиры отчима. Я дергаюсь в сторону, чтобы занять более удачную позицию, но не успеваю, оказываясь прямо на пути выбежавшего из квартиры мужчины.

Он с силой толкается меня в грудь, и я, вскрикнув и потеряв равновесие, падаю спиной назад, на ступеньки. Острая боль обжигает сразу в нескольких местах, а дыхание перехватывает. Мои ноги подкидывает к голове, и тело совершает еще один кувырок. Каким-то чудом не свернув себе шею, я перекатываюсь через несколько ступенек, пока не оказываюсь на площадке между этажами. С трудом приоткрываю глаза и вижу лишь поношенные кроссовки некогда белого цвета и низ черных спортивных брюк убегающего.

О том, чтобы кинуться в погоню нет и речи. Кое-как приподнявшись, я ищу взглядом свою сумку, а когда нахожу, начинаю горько плакать. Пока я скатывалась с лестницы, этот мерзавец успел вытрясти все содержимое на пол. И, конечно, забрал пачку перетянутых канцелярской резинкой купюр.

Не придумав ничего лучше, я звоню отчиму.

— Да, — отзывается Борис, но в ответ я не говорю ни слова, только всхлипываю, шмыгаю носом и издаю протяжное «ы-ы-ы». — Где ты⁈ — кричит отчим, и на этот раз я плаксиво мямлю:

— У тебя-я-я…

— Выхожу! Не вешай трубку! Дашунь, слышишь? Дочь⁈

— Угу, — бурчу я, почувствовав себя маленькой девочкой, упавшей с новенького велосипеда. — Я… нормально.

— Ничего нормального в твоих слезах нет! — с одышкой рявкает отчим. — Я бегу. Бегу, солнце. Все наладится, все будет хорошо. Просто вспорю этому недоделанному брюхо и…

— Он не при чем, — хнычу я. — Меня ограбили! И тебя!

— Ограбили? — недоуменно переспрашивает отчим. И гораздо спокойнее. — Подожди. И тебя?

— Я приехала, а он тут, — жалуюсь я, пытаясь подняться с холодного пола.

— Ты в порядке⁈ — Борис снова срывается на крик.

— В целом. В смысле, все цело. Вроде… Я упала с лестницы и…

— Ты упала с лестницы⁈ — ревет он медведем. — Вызывай скорую! Живо!

Он сбрасывает вызов, а я, стеная и охая, завершаю подъем. Проверяю целостность костей, морщусь, но короткий номер так и не набираю, начав соображать. И лишь один вопрос крутится в голове. А ограбление ли это?

Фактически, да. Деньги были — деньги сплыли. Но когда я, держась за перила, поднимаюсь и заглядываю в квартиру, складывается впечатление, что единственная цель, которую преследовал мерзавец — разнести все к чертовой матери. Даже из прихожей видно, что в квартире устроили настоящий погром. И тут, бесспорно, появляются вопросы к соседям (ведь на такую работу было потрачено действительно много времени), особенно тем, что живут снизу и выглядывали на площадку, услышав крик, но вина не на них. А на том, кто готов добиваться своего любыми методами.

— Дочка! — раздается крик отчима с первого этажа. — Даша!

— Я тут, пап, — обычным голосом отзываюсь я: остальную работу делают высоченные потолки, эхом разнесся звук по подъезду.

Борис стрелой взлетает на третий этаж.

— Ты в порядке, — убедившись собственными глазами, тяжело выдыхает он.

— Чего не скажешь о твоей квартире, — уныло бормочу я, поглаживая ушибленные места.

— Это всего лишь вещи, — отмахивается Борис и осторожно обнимает меня.

— Ай, — невольно морщусь я.

— Вызвала скорую?

— Нет, — вторично морщусь я. — Одни синяки, что они сделают? А вот полиция бы не помешала.

— А ты его рассмотрела? — покашляв, уточняет отчим.

— Он был в толстовке с капюшоном, кепке и обмотан шарфом до самого носа. Все, что я могу о нем сказать — он худой, как шпала. И такой же длинный.

— Не густо, — бурчит отчим и повисает тишина.

— Соседи снизу выглядывали, когда я закричала, — вспоминаю я. — Может, они видели?

— Там сейчас только Анютка. И ей что-то в районе восьми.

— Тогда понятно, — вздыхаю я. — Перепугалась, наверное, когда сверху начали буянить.

— Наверняка, — соглашается Борис. — Зайду к ней.

— А другие соседи?

— Рабочее время, дочь. У нас даже пенсионеры еще в строю.

— Ясно… но на подъездах же камеры?

— Да, но они сняли то же, что увидела ты. То есть, ничего полезного.

— Откуда тебе знать? У него могла быть машина или сообщник, — настаиваю я. — Можно же хотя бы определить направление, в котором он побежал. Да и вообще, полиции виднее.

— Конечно, — снисходительно улыбнувшись, отвечает отчим. — Я займусь всем тут. Ты как? Сможешь открыть ателье?

— Да, почему нет? — пожимаю я плечами. — А мне разве не надо дать показания или вроде того?

— Если понадобится — сообщат. А вот встречу с клиентом уже не перенести, он приедет через полчаса. Успеешь рассказать мне, что у тебя стряслось.

— Да что у меня… — мнусь я и замолкаю. — Я все еще люблю его… Я так думаю. Наверное. Не знаю, — раздраженно заканчиваю я.

— Что он сделал, дочь? — допытывается отчим.

— Он снял его. Тот подвал. Видел, что мне там не понравилось, и все равно сделал это. Завернул это дерьмо в заботу обо мне и нашем браке и торжественно вручил. Я похожа на тетю Мотю?

— Нет, — четко отвечает отчим на поставленный вопрос, всеми силами сдерживая улыбку.

— Я забрала из сейфа деньги и документы и хотела оставить у тебя, но, пожалуй, лучше арендую ячейку.

— Разумно, — серьезно кивает отчим. — Я тоже больше не храню ничего особо ценного дома. Послушай… — немного нерешительно начинает он. — Не думал, что скажу это, но… не спеши подавать на развод. Даже вслух это слово не произноси, пока не будешь уверена. Одно упоминание может разрушить любой, даже самый крепкий брак.

— Да где крепкий, пап? Он даже не посоветовался! — возмущаюсь я.

— Смысл? Ты во всем и всегда соглашалась с ним. Ты сама создала почву для подобного пренебрежительного отношения. И в твоих силах изменить эту модель поведения. Вопрос в том, хочешь ли.

— По-твоему, стоит попробовать?

— По-моему, не стоило вообще за него выходить, — нахмурившись, строго говорит он. — Но ты сделала это, не приняв в расчет моего мнения. У подобного решения должны быть причины, не так ли? Все, ступай.

— Я хотела немного пожить у тебя, — мямлю я.

— Играя в молчанку ничего не решишь, — назидательно произносит он. — Мои двери всегда открыты, а сейчас, как видишь, буквально, — шутит он между делом, — но лично я не помню, чтобы учил тебя бегать от трудностей.

Он вновь смотрит на часы, ненавязчиво подгоняя, и мне приходится начать спускаться.

— Я вызову тебе такси, — понаблюдав за тем, как я прихрамываю, вздыхает отчим. — Жди внизу.

— Спасибо, — задрав голову и улыбнувшись, говорю я.

И вроде бы все как обычно, но кое-что в его поведении ужасно настораживает. Он терпеть не может Илью. Он его презирает. Еще вчера он непрозрачно намекал, что идти рука об руку с этим человеком означает влачить самое жалкое существование из возможных. С чего бы вдруг сегодня ему идти на попятный?

Но если это я могу, хоть и с натяжкой, объяснить заботой о моих чувствах, то оправданий тому, что он фактически не разрешил мне пожить у него я найти не могу. Распахнутая настежь дверь на самом деле закрыта.

До звонка в дверь я успеваю лишь минимально привести себя в порядок и насладиться видом продолговатого синяка на левой руке, вывернув ее к зеркалу. Выбрать платье без рукавов было не самой лучшей идеей, но вскоре это перестает меня занимать.

Раздается звонок в дверь, в точно обозначенное время. Я открываю, приветливо улыбаюсь приятному мужчине немного за пятьдесят с благородной сединой на висках и моложавым лицом, впускаю его и совершаю стратегическую ошибку — оставляю дверь незапертой. Это кажется адекватным решением в моменте, ведь закрываться с мужчиной как минимум неприлично, но буквально через две минуты, когда он уже начинает раздеваться для примерки подготовленного отчимом готового костюма, дверь распахивается и в ателье влетает женщина, с порога начиная верещать:

— Я так и знала! Старый ты потаскун! На молоденьких потянуло⁈ Я тебе устрою молоденьких!

Когда мужчина начал раздеваться, я, как обычно, тактично развернулась к нему спиной, так что дамочку имею удовольствие лицезреть без дополнительных телодвижений. Но это не спасает меня от ее цепких пальцев, которыми она вцепляется в мои волосы, подбежав так стремительно, что я и опомниться не успеваю.

— Вера! — кричит мужчина из-за моей спины. Я в этот момент взвизгиваю от резкой боли и, согнувшись, пытаюсь разжать пальцы женщины. — Ты в своем уме⁈ — рявкает мужчина, перехватив запястье, полагаю, супруги.

— А ты⁈ А ты⁈ — визжит женщина так, что срывается на хрип. — Стоит тут, без штанов! Совсем совесть потерял!

— Сумасшедшая, — сквозь внезапный приступ громогласного смеха ругается мужчина. — Вера, отпусти девушку! Вот наказание! Вера, это ателье! Я заехал за костюмом к годовщине!

— Что? — бормочет женщина, а ее пальцы расслабляются.

У меня получается встать прямо. Потерев голову, я отступаю на пару метров от ревнивицы, распускаю пучок и собираю волосы в хвост.

— Дарья, прошу прощения, — говорит мужчина, сияя тульским самоваром.

Женщина осматривается и произносит с укоризной:

— Вы слишком красивы для этой работы.

— Не всем суждено стать содержанками, — не сдержав смешок, отвечаю я, а женщина окидывает меня долгим придирчивым взглядом и пожимает плечами.

— Валера стал слишком уж загадочен в последние недели, — поясняет она свой припадок, и не думая извиняться.

Она с неудовольствием косится на мужа, а тот, все еще пыжась от гордости, произносит:

— Я готовлю сюрприз к знаменательной дате. И все должно быть идеально, в том числе я.

— Ты идеален и без костюма. — Она обнимает мужа, так и оставшегося стоять в одной рубашке, трусах и носках. — Без — особенно, — хвастливо шепчет она мне, после чего смущает подмигиванием.

— Ладненько, — бормочу я, чуть отвернувшись. — Сделаю вам кофе.

Когда я возвращаюсь с подносом, на котором стоят две чашечки и графин с коньяком (на всякий случай), мужчина уже крутится у зеркала, а рядом с ним, разглаживая несуществующие складки на рукавах, хлопочет его Вера. И, признаться, от этой картины теплеет на душе.

— Юбилей? — интересуюсь я, поставив поднос на столик.

— Тридцать лет я терплю ее закидоны, — с улыбкой отвечает мне мужчина и любовно смотрит на жену через зеркало. — И пролетели они как одно мгновение.

Польщенная женщина тянется к нему для поцелуя, а мне, признаться, хочется расплакаться. На фоне собственных внутренних баталий их трепетное отношение друг другу трогает до глубины души. Даже невзирая на то, что десять минут назад меня совершенно незаслуженно оттаскали за волосы.

— Дарья, если надумаете стать содержанкой, — на прощание говорит мне Вера, протягивая свою визитную карточку, — позвоните мне. Я познакомлю вас с достойным мужчиной.

— Спасибо, — посмеиваюсь я, забирая карточку, — но я замужем.

— Жена достойного мужчины не будет работать ради заработка. А с недостойным жизнь не прожить. — Она вновь пожимает плечами, а с моего лица сползает улыбка. — Не обижайтесь, милая, я настолько избалована своим мужем, что позволяю себе говорить правду людям в лицо. И по вам видно, что вы пашете, как лошадь. Пока вы молоды, это не портит ни здоровье, ни красоту, но годы бегут быстрее, чем нам всем кажется.

— Я люблю свою работу, — не слишком вежливо отвечаю я.

— А мужа? — нагловато хмыкает она, допивая щедро приправленный коньяком кофе.

— Этот пиджак вас уродует, — не остаюсь я в долгу.

— Нам пора! — запальчиво восклицает ее муж и первым подскакивает с дивана.

Он достает портмоне, оставляя щедрые чаевые, тогда как Вера, которой, с виду, чуть за сорок, только загадочно улыбается. И нет-нет, да поглядывает на свое отражение в большом зеркале.

— Позвоните мне, — напоследок говорит она. — Я в долгу за свою несдержанность.

«Может, и позвоню, — думаю я, закрываясь. — Ведь правы, отчасти, и папа, и Илья. Мне пора двигаться дальше».