Безнадежные

Глава 5

Так и не сумев заставить себя сесть за работу, я звоню отчиму.

— Ты скоро? — витая в своих мыслях, спрашиваю я.

— Пока не знаю. Как все прошло?

— Превосходно, — брякаю я. — Есть еще записи?

— Только Бугров. В удобное ему время, — саркастично добавляет он.

— Ясно, до встречи, — быстро проговариваю я и отключаюсь, чтобы набрать мужу. — Привет, — немного взволнованно говорю я, когда он отвечает. — Когда ты освобождаешься?

— А что? — удивленно спрашивает он.

— Приглашаю тебя на поздний обед. Подъедешь?

— Ого, свидание, — смеется Илья и иронизирует: — А для ужина у нас недостаточно близкие отношения?

— Вместо ужина у нас клиент, так что… — мямлю я, а Илья раздраженно выдувает. — Я хочу поговорить, — прямо сообщаю я. — Это важно для меня.

— Вот как… Подъеду как смогу, — заторможенно отвечает Илья. — Все в порядке?

— Да, но не совсем. Хочу кое-что обсудить.

— Что?

— Не по телефону.

— Даш, меня это напрягает. Что за интриги?

— Я хочу поговорить о своей работе, — приходится пояснить мне. — И сделать это лучше именно тут. Прошу, просто приезжай, как сможешь.

— Ну… ладно, — недовольно бурчит муж.

К моменту, когда он появляется на пороге, я только уверяюсь в своем решении, но, конечно, чудовищно нервничаю перед непростым разговором. Однако, до последнего думаю, что мне удастся заразить его своей идеей. И, едва он проходит, беру его за руку и тащу за собой, впервые устраивая экскурсию по ателье.

— Вот так должно выглядеть место, в котором проводишь большую часть жизни, — закончив показ, взбудоражено говорю я. Беру мужа за руки и заглядываю ему в глаза: — Понимаешь?

— Говори прямо, — с трудом расцепив зубы, холодно произносит он.

— Я не хочу работать в подвале, Илюш, — нежно щебечу я. — Я не хочу дышать сыростью и плесенью, не хочу ломать глаза и не хочу целыми днями заниматься мелким ремонтом. Я хочу развития! Хочу… создавать что-то! Хочу, чтобы вокруг меня было много света, хочу работать с красивыми тканями, удобными качественными инструментами!

— То есть, ничего менять ты не собираешься? — жестко спрашивает он, выдергивая свои руки из моих и заталкивая их в карманы идеально сидящих по фигуре брюк.

— Наоборот! — проигнорировав его жест, заверяю я. — Я хочу открыть свое ателье, но шить не на мужчин, а на женщин! У меня получится! Только нужно другое место, понимаешь? Можно выбрать что-то в центре, это гораздо ближе к дому, я буду экономить минут сорок в одну сторону!

— А денег ты на это где возьмешь, м? — задает он резонный вопрос, но с такой ненавистью во взгляде, что я делаю шаг назад. — На аренду в центре, на красивые ткани, на инструменты.

— Я найду инвестора. Компаньона, — уже не так уверенно произношу я.

— Вот как… ну тогда это уже не твое дело, не находишь? Ты опять будешь работать на кого-то, в три раза больше, чем сейчас, чтобы хотя бы свести концы с концами! — рявкает он, постепенно повышая тон. — И сколько это будет продолжаться⁈ Год? Пять лет⁈ Сколько, Даша? Сколько еще мне это терпеть, скажи на милость? Я живу один! Один! Тебя вечно нет! Может, пора спуститься с небес на землю? Как на счет реальности? Мы не можем себе этого позволить!

— Ты, — брякаю я и время будто останавливается.

Муж буравит меня злым взглядом, а я пытаюсь не опустить плечи, поддавшись его гипнозу. Пытаюсь не стушеваться, не опустить взгляд, выдержать, выстоять, отстоять свое мнение.

— Я? — переспрашивает он, нарушив тишину.

— Ты, — спокойно повторяю я.

— Так все дело в этом? Тебя не устраиваю я?

— Меня устраивает все, кроме твоего настырного желания запереть меня в подвале. Я способна на большее, — твердо произношу я.

— А на семью ты способна? — давит он на совесть. — Мы оба взяли на себя эти обязательства. Но почему-то исполняю их только я один. Зачем ты вышла за меня, Даш? Чтобы впустую потратить годы моей жизни? Ты грезишь о карьере кутюрье, о богатстве, о красивой жизни.

— Я не… — морщусь я, но он не дает вставить и слова, перебивая очередным вопросом:

— А что на счет детей?

— Ты всерьез хочешь обсудить это сейчас? — вспыхиваю я.

— Почему нет?

— Да потому что момент, мягко говоря, неудачный!

— А когда он будет удачный?

— Не когда мы ругаемся!

— Мы так и будем ругаться, пока твой главный приоритет по жизни — это работа. Не муж, не семья, не дом и не чертов быт!

— У меня не может быть интересов⁈ Ты — центр вселенной, да?

— Не надо передергивать! — все сильнее раскаляется Илья, а вместе с ним и я. — Кем ты себя возомнила⁈ Законодателем мод? Твой отчим держит тебя тут, чтобы ты крутила жопой перед богатыми папиками!

— Что?.. — очумело бормочу я. — Ты в своем уме вообще?

— Не надо корчить из себя святую невинность, — кривится Илья. — И, тем более, делать из меня идиота.

— По-твоему, я ни на что не способна, кроме как ухаживать за домом, детьми и, конечно же, тобой?

— По-моему, это то, к чему должна стремиться женщина. Потому что семья — главная ценность!

— Это важно, — соглашаюсь я, — но не единственное в жизни. И ты говоришь мне о детях, но почему-то начинаешь беситься, когда речь заходит о деньгах. На что ты собираешься их содержать? На свою зарплату препода в техникуме?

— Оглянись, Даш, — неожиданно спокойно произносит он. — Это — всего лишь декорации. А ты — обслуга. И в погоне за большими деньгами ты упускаешь главное. Людей. Отношения. Любовь. — Он делает драматическую паузу и заканчивает: — Подумай над моими словами. И сделай правильный выбор.

— С последним соглашусь, — неожиданно раздается голос от двери.

Я резко поворачиваю голову, убеждаясь, что мне не почудилось, а когда натыкаюсь на Бугрова взглядом, хочется сгореть на месте. И это даже не стыд. Я чувствую себя уязвимой и униженной.

— Закончим разговор дома, — внезапно севшим голосом говорю я. — Клиент подъехал, — тише произношу я.

— Я закончил, — сухо отвечает муж, оторвав взгляд от прилипшего спиной к двери Бугрова.

И как долго он там, интересно, стоит? Что успел услышать? Еще не хватало, чтобы он решил, что у нас с мужем размолвка! Она есть, но ему об этом знать точно ни к чему!

— Я провожу тебя, — неловко покашляв, мямлю я и хватаю Илью под локоть. — Приду сегодня пораньше, — мягко произношу я у двери. — Мы оба уже успокоимся и обязательно найдем компромисс. Хорошо?

— Конечно, — скосив взгляд на Бугрова, продефилировавшего мимо нас с видом барина, мило улыбается Илья. Потом быстро целует меня в щеку и выходит.

— Так ты гонишься за большими деньгами? — хмыкнув, насмешливо спрашивает Бугров.

— Сожалею, ваш костюм еще не готов, — звенящим тревогой голосом произношу я.

— Хочу посмотреть, — настаивает он. — Там? — он кивает на коридор, ведущий к дверям в служебное помещение, и, не дождавшись ответа, идет в нужном направлении.

— Вам туда нельзя! — выпаливаю я ему в спину.

— Почему? — не оборачиваясь и продолжая путь, интересуется он. — У клиента, отвалившего бабки за срочность, меньше прав на экскурсию, чем у любовника?

Меня снова точно кипятком обдает. Я застываю на месте с приоткрытым ртом, а в голове начинает пульсировать жутковатая мысль. Он что, прослушивает ателье? Или в окна подглядывает? Когда я водила Илью, его совершенно точно не было.

— Сюда? — безошибочно определив мастерскую и взявшись за дверную ручку спрашивает он.

— Он мой муж, — невпопад отвечаю я.

— И что? Вы не трахаетесь? — ухмыляется он и проходит, продолжая вещать, но чуть громче: — Если брак означает отсутствие секса, я никогда не женюсь.

Бугров протяжно присвистывает, и я оживаю, срываясь с места.

— Вам сюда нельзя! — дерзко повторяю я, встав в дверном проеме. — Прошу вас выйти и дождаться звонка о готовности.

— А если нет, то что? — нагло спрашивает он. — Выставишь меня силой?

— Я… вызову полицию, — неумело грожу я. — И позвоню владельцу!

— Пожалуешься бате, но не мужу? Едва ли он успел дождаться автобуса. Хотя, может, шиканет и обратно тоже поедет на такси.

— Да что вы себе позволяете? — с непрошеной детской обидой в голосе спрашиваю я.

— Не дуйся, — усмехается он и садится на стул у раскройного стола. Берет с него оставленную мной визитку Веры и постукивает по ней пальцем. — Полезный контакт. Не потеряй.

— Да, Господин, — вырывается из меня издевка.

— Я за равноправие. Если это не часть ролевухи. Тогда я за.

— Немедленно покиньте ателье! — выхожу я из себя. — Считаю до трех!

— Моя матушка так часто это повторяла, что у меня… как это? Сформировался устойчивый иммунитет, — сосредоточившись, с идеальной дикцией произносит он. — Иди сюда, — небрежно подзывает он. — Покажи, что успела сделать.

— И вы уедете? — настороженно уточняю я.

— Зависит от того, что увижу.

— Вот, — брякаю я, широким жестом показывая на лежащие на столе брюки.

— С таким отношением бизнес не построить, лапуля, — чуть сморщившись, говорит он, а мне снова становится не по себе.

— С каким? — чтобы не выдать своего страха, переспрашиваю я.

— Ты их даже не касалась.

— Касалась, — перечу я.

— То есть, если я их сейчас надену, они придутся впору?

— Не могу знать. Вы удивили вчера.

— Себя тоже, — тихо бубнит он. — Ложь тебе не к лицу.

— Я не вру.

— Окей… — бормочет он, поднимаясь и хватаясь за пряжку ремня, намереваясь поймать с поличным.

— Они же не сами себя на столе разложили! — занервничав, тараторю я. — Значит, касалась!

Улыбнувшись краешками губ, Бугров оставляет в покое свой ремень и одергивает задранную толстовку.

— Сколько нужно времени, чтобы закончить?

— Я… не знаю, — даже не пытаясь прикинуть, брякаю я. — Никогда не считала.

— Начинай, — приказывает он.

— Я…

— Вы закрываетесь в десять, насколько мне известно. И подумай, прежде чем соврать.

— В десять, — скупо подтверждаю я.

— В день не более одного клиента по записи, — конкретизирует он.

— Верно.

— Не вижу ни единой причины для отказа, — заключает он, располагаясь с удобствами. — Ни по одному из своих предложений. Теперь — особенно.

— Моя личная жизнь вас не касается, — набравшись храбрости, твердо произношу я. — И никогда не коснется.

— Ты увидишь меня в этом, — он постукивает пальцем по брюкам на столе, — и изменишь свое мнение. Гарантирую. — Я беру в руки самые большие ножницы и подношу к середине штанины. — Из таких я уже вырос, — беззвучно смеется он и добавляет с прищуром: — Вредная девчонка.

От неожиданности я чуть не разрезаю полотно. Суетливым жестом откладываю ножницы подальше и принимаюсь за работу, стараясь не замечать его присутствия.

— Когда увлечена, еще красивее, — спустя время тихо говорит он.

И это даже не комплимент, он будто вторит своим мыслям, ни к кому конкретно не обращаясь. А я делаю вид, что не услышала, но в моих мыслях такой бардак, что увлечена я скорее попытками разобраться, нежели работой.

Он наверняка обманчиво кажется безопасным. Расслабленный и молчаливый, он сидит почти без движения, наблюдая за мной глазами. В какой-то момент я даже начинаю сомневаться в его причастности к ограблению, но факты говорят об обратном. Он точно следит за ателье. Он точно появился тут неспроста: этот костюм ему не нужен, он лишь повод. Но почему он не угрожает напрямую? Приставь он к моей голове пистолет, я точно выберу жизнь.

— Снимешь еще мерку? — понаблюдав за тем, как я выверяю миллиметры, предлагает он.

— Да, — прикинув, соглашаюсь я.

Я достаю ленту, а он поднимается. Расстегивает ремень, и лишенные поддержки джинсы сползают к бедрам. Он задирает куртку, толстовку и футболку, а я подхожу ближе и немного наклоняюсь, чтобы приложить ленту ровно, но получается это не сразу.

Бугров вспотел. Что логично, учитывая комфортную для платья без рукавов температуру в помещении. Но лента прилипает к его спине, и чтобы переместить ее, мне приходится отклеивать ее пальцами. Когда я наконец заканчиваю и распрямляюсь, с облегчением выдохнув, Бугров отпускает свои вещи и обхватывает лапищами мою талию.

Не успев сделать полноценный вдох, я застываю в его руках. Сердце начинает биться, как сумасшедшее, хочется закричать, но меня точно разбивает паралич. И когда он сажает меня на стол, я только с силой смыкаю колени и сжимаю кулаки.

Кричи, не кричи… Ему плевать. Одной рукой он грубо задирает подол моего платья и при помощи второй разводит мои ноги, вставая вплотную рядом с высоким столом. Наклоняется ко мне, обхватив ладонью за шею, а я зажмуриваюсь и отворачиваюсь.

— Ты передумаешь, — глухо хрипит он, наклоняясь к моей шее. — Передумаешь, — повторяет он зловещим шепотом, касаясь носом моей кожи и шумно втягивая исходящий от нее запах. После чего резко отстраняется и, потуже затягивая ремень, ставит перед фактом: — Я приеду завтра в семь за готовым костюмом и рубашкой.

Он быстрым шагом покидает ателье, и только когда раздается хлопок двери, я сползаю со стола и бегу закрываться. Руки трясутся так, что о том, чтобы сесть за работу не может быть и речи, а сроки, которые он поставил, и без того кажутся невыполнимыми, ведь к изготовлению рубашки я еще даже не приступала.

Я ношусь по ателье, не зная, что мне делать, и в конечном итоге поступаю так, как делала всегда, чувствуя себя беспомощной — звоню отчиму.

— Пап, ты освободился? — стараясь, чтобы голос звучал ровно, спрашиваю я.

— Пока нет, — отвечает он. — Ты закончила с брюками для Бугрова?

— Он только что ушел и… пап, он поставил новые сроки. Сказал, приедет за готовым заказом завтра. Я точно не успею!

— За всем заказом? — изумляется он.

— За костюмом и одной рубашкой, — конкретизирую я.

— А, — брякает отчим, посмеиваясь. — Ну, это вполне осуществимо. В четыре руки. Скоро буду, солнце. Не волнуйся.

— Хорошо, — расслабленно выдыхаю я.

Спустя полчаса я начинаю поглядывать на часы. Еще через пять — вторично звоню отчиму, но на этот раз он не отвечает. И тогда я, почуяв неладное, хватаю пальто и выбегаю из ателье, даже не заперев его. Бегом припускаюсь в сторону дома и едва не налетаю на Бориса, как ошалелая, выскочив из-за угла.

Он стоит, уперевшись одной рукой в кирпичную кладку дома и склонив голову. Второй рукой держится за живот, кашляет и глухо стонет, не заметив меня.

— Папа! — выпаливаю я и наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

— Все нормально, — поспешно отвечает он и немного приподнимает голову.

— Папа… — плаксиво мямлю я, увидев, в каком он состоянии.

Губа разбита и кровит, на скуле большая ссадина, бровь рассечена, а под левым глазом чернеет и наливается свинцом синяк. Судя по состоянию одежды и позе, он упал и его били еще и ногами.

— Папа, кто это сделал? — жалобно мямлю я.

— Я не видел, — морщится он. — Не мой день.

— Папочка…

— Не переживай. Похоже, кто-то сильно расстроился, что не нашел в квартире ничего ценного. И решил пошарить по карманам. — Он оттягивает порванное пальто, а я вешаю его руку себе на шею.

— Пойдем домой, вызовем полицию оттуда, — дрожащим от желания расплакаться голосом едва выговариваю я.

— Возвращайся в ателье, я сам, — сняв с меня руку, отвечает он.

— Но…

— Я не хочу, чтобы ты имела к этому хоть какое-то отношение. Поняла меня? Я все сделаю сам. И тебе придется, помочь не смогу. Одна рубашка, — с улыбкой фыркает он. — Плевое дело.

— Пап…

— Все, иди. Выскочила раздетая, в туфлях, простудишься еще. Если и тебя начнут таскать на допросы по двум делам, нам придется закрываться.

— Борис! — раздается за моей спиной встревоженный голос Майского. — Вот черт, — морщится он, увидев лицо друга поближе. — Нормально отделал.

— Ерунда, — отмахивается отчим, пытаясь выглядеть беспечно.

— Не ерунда, — бубню я себе под нос.

— Так, инвалид сюда. — Майский, как обычно, развивает кипучую деятельность, обхватив Бориса за торс. — Прекрасная леди — обратно за работу. Машину я подогнал, доедем до лекаря, а там видно будет.

— Иди, дочь, — поторапливает меня отчим. — И не волнуйся за меня, так, пара синяков. Я позвоню.

— Буду ждать, — плаксиво говорю я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы.

Поспешно развернувшись, я быстрым шагом возвращаюсь в ателье. Закрываюсь и сползаю по двери, дав волю чувствам.

Так вот что он имел ввиду. Вот почему передумаю. Да, Бугров, доходчиво, ничего не скажешь. Проверять, на что еще способна твоя подлая душонка желания нет. Но от мысли, на что мне придется пойти, чтобы это прекратить, начинается мандраж.

Я не могу пойти в полицию: у меня нет ни единого доказательства, а за намек на прослушку ателье меня попросту засмеют.

Я не могу рассказать отчиму: за одно поползновение в мою сторону без моего на то желания в нем зародится желание закопать мерзавца. И хуже того, что он может сотворить только вероятность, что у него не получится.

Я не могу рассказать мужу. Тут еще проще — от этого не будет никакого толка, одна пустая нервотрепка.

Мерзавец не оставил мне выбора. О чем прекрасно знает.

Наплакавшись вдоволь, я умываюсь холодной водой, звоню мужу и сообщаю, что папу избили и я останусь ночевать у него. Выслушав вереницу ядовитых комментариев о том, что район исторического центра признан одним из самых неблагополучных в городе, я отключаюсь, подвязываю фартук и принимаюсь за работу.