Безнадежные

Глава 17

Спустя пять минут езды Дизель перебирается ко мне на колени и трется о мою руку, которой я нервно тереблю ремешок сумки. Я отзываюсь на ласку, с удовольствием глажу его по шерстке и вскоре понимаю, что почти не злюсь. Дыхание пришло в норму, сердце так не колотится, а желание рвать и метать почти сошло на нет.

— Спасибо, — шепчу я котику, с удобствами развалившегося уже у меня на руке.

Я достаю телефон и пишу короткое сообщение мужу.

«Нужно поговорить. Жду».

«Где? Когда?», — почти мгновенно приходит ответ.

Я убираю телефон обратно в сумочку и всю оставшуюся дорогу смотрю в окно, даже не думая отвечать. А когда мы с Бугровым проходим в квартиру, предупреждаю:

— Говорить с ним буду я. И без рукоприкладства.

— Сам решу, — с рыком отвечает он.

Я только вздыхаю и, чувствуя ужасную усталость, снимаю пальто. Но когда Бугров тянет руки, чтобы помочь мне его повесить, на вредность почему-то сил хватает.

— Невыносимая, — шипит он, отшвыривая приготовленную вешалку и сдергивая куртку с плеч.

— Сам такой, — по-детски бубню я, пристраивая пальто в шкаф.

— Жрать хочу. Есть что-нибудь?

— Крупы.

— Это не еда.

— Блокадникам расскажи.

— Дизель, фас! — командует он, а я вжимаюсь лопатками в дверцу шкафа и возмущаюсь:

— Совсем обалдел⁈

— Да он не знает этой команды, — давится смехом Бугров, а кот трется о его ноги. — Так дернулась, как будто у меня питбуль.

— И от милых котиков могут быть большие проблемы, — нравоучительно произношу я.

Бугров сощуривается и какое-то время молча разглядывает меня.

— Кажется, я понял, — заключает он. — Ты страшная женщина, Дарья. А этот красавец, — подняв кота на руки, вещает он, — рожден для любви, а не для убийства. Я возмущен.

— Твоя проблема, — надменно произношу я и иду на кухню, убедиться, что холодильник пуст. — А вот это — моя проблема, — уныло бормочу я, погладив впалый от голода животик.

— Заказываю. Что будешь? — спрашивает Бугров из-за спины.

— Что-нибудь не то, что ты, — с «милой» улыбочкой отвечаю я.

— Понял, на мой вкус, — ухмыляется Бугров, а я не выдерживаю и прыскаю. — Когда-нибудь нам это надоест, — продолжая смотреть в экран, с улыбкой отмечает он.

— Вряд ли, — фыркаю я и иду переодеваться, дерзко задев его плечом.

— Нет, ты видел это? — жалуется он коту. — Гопота. А я тебе говорил, дерьмо район! — кричит он мне вдогонку. — Года не прожила, а уже понахваталась!

— Зачем ты жил там, если мог жить где угодно? — поддерживаю я разговор, оставив дверь чуть приоткрытой.

— Хотел всего добиться сам, — отвечает он обычным голосом, замерев за дверью. — Глупо?

— Немного, — тихо смеюсь я. — Не вижу смысла доказывать что-то тем, кто любит тебя за то, что ты есть. Остальным и подавно. Просто не надо быть козлиной, — заключаю я, распахивая дверь. — Но с этим ты как раз и не справился.

— Это потому, что иногда надо остановиться и подумать о причинах, а не переть к очевидной цели напролом.

— Причинах? — растерянно поморгав, переспрашиваю я.

— Когда хочешь кого-то до зубовного скрежета, неплохо для начала подумать, почему, — расшифровывает он, а мое сердце вдруг опускается, а после, подпрыгнув, начинает биться чаще. — Почему в этот раз так, а не как обычно? — продолжает он тише, а я роняю взгляд, не в состоянии больше выдерживать его прямого. — Что изменилось? — почти шепчет он, склонив голову, чтобы быть ближе. — Что в ней особенного? Потом присмотришься, и вдруг оказывается, да все. А уже поздняк. Поздняк, Даш? — спрашивает он, встав почти вплотную. Я зажмуриваюсь, умоляя небеса заткнуть его, но чуда не происходит. — Или все же… — продолжает он и легко касается моего подбородка, пытаясь поднять голову.

— Ты обещал! — почти выкрикиваю я, отшатываясь от него.

— Даш, да я… — начинает он оправдываться, но я прерываю его:

— Ты. Обещал.

Бугров хмурится и поднимает вверх руки.

— Прости. Не трогаю.

— Прекрасно, — бурчу я, обняв себя.

По большому счету, я просто нашла повод не отвечать. У самой аж руки трясутся, так разволновалась. Сердце до сих пор мечется. А в мысли прокрадывается то самое «или», которому там совершенно не место. Но ему об этом знать совершенно точно не следует.

Нет, нет, нет и еще раз нет. Ничего хорошего из плохого точно выйти не может. Это только бахчевые лучше растут, если их удобрить как следует. А я не овощ. Я соображаю. Пока еще соображаю.

— Забери свою обувь из прихожей. И кота, — говорю я, глядя поверх его плеча.

— Кота в прихожую ты сможешь заманить только жрачкой, — отвечает он, кивая за мою спину. Я оборачиваюсь и вижу Дизеля уютно свернувшегося клубочком на моей подушке. — Похоже, у тебя сегодня будет шерстяная грелка.

— Возражений не имею, — немного оттаяв, с улыбкой отвечаю я и только намереваюсь пристроиться рядом на кровати, как в прихожей раздается трель звонка.

«Очень своевременно», — ворчу я мысленно и иду открывать.

Илья врывается в прихожую тайфуном, едва я проворачиваю вертушку замка. Обхватывает меня обеими руками и припечатывается губами к моему лбу.

— Даша, — горячо выдыхает он, а я хватаюсь за полы его полупальто и сминаю их в кулаки, таким нехитрым образом ощупывая карманы. И нахожу именно то, что ожидала. — Девочка моя, как ты? Он ушел? Сколько у нас времени?

— Проходи, — мямлю я, пытаясь не расплакаться.

Крошечными шажками я иду на кухню и молюсь. Молюсь, чтобы, несмотря на все доказательства, убийцей оказался не он. Потому что этот груз по факту нести не ему, а мне. Потому что из-за меня.

Илья громко чихает и, не заподозрив неладного, вешает пальто на крючок и проходит вслед за мной.

— Даш, что происходит? Он угрожает тебе?

— Не напрямую, — морщусь я. — Но я бы никогда не изменила тебе, если бы не боялась.

— Я понимаю, солнце, — с надрывом заверяет Илья. — Прости, что сразу не догадался. Что он сделал? Расскажи мне, мы все сможем уладить.

— Как? — в отчаянье, которое даже не приходится играть, спрашиваю я. — Как ты все уладишь, папы уже нет.

— Но мы будем жить! Мы, вместе!

— Я не знаю…

— Даш, у меня есть контакт в органах, — подтверждает он мою догадку. — Он поможет. Он засадит его так далеко, откуда уже не возвращаются. Просто доверься мне, я все сделаю. Расскажи, как все было, доказать не проблема.

— Не проблема… — повторяю я, пропустив усмешку.

— Не проблема! — настаивает Илья, поняв все по-своему.

— Но я уже рассказала, — пожав плечами, печально произношу я. — И про поджог, и про нападение, — перечисляю я, опустив то, в чем точно уверена, он не виновен. — Папа не заявил, а значит, и преступления не было.

— Я говорю о другом, Даш. Мы можем посадить его за то, что он сделал с тобой, — осторожно произносит Илья.

— Но я сама с ним поехала. Я была так напугана этими событиями, что поехала с ним сама. Ты понимаешь?

— Это неважно, — морщится он, отведя взгляд.

Илья трет начавшиеся слезиться глаза, а я разворачиваюсь к кухонному гарнитуру и достаю рулон чистых пакетов.

— Важно, — горько хмыкаю я, развернувшись и оторвав один. — И сыграло решающую роль. Если бы не это, я бы никогда опустилась до измены.

— Я тебя не виню, — уверяет он.

— Если бы не это, я бы смущалась и краснела от настойчивых ухаживаний, — продолжаю я, проигнорировав его великодушие. — Если бы не это, я бы не отстала от папы, пока он не рассказал о том, что происходит в его жизни. Ты уверен, что в самом деле понимаешь меня? Если бы не твое эго, он мог бы быть жив, — заканчиваю я с презрением, следуя в коридор.

— Что? Даш, о чем ты? — продолжает дрянную игру Илья, а я снимаю с вешалки его полупальто. — Даш, я никуда не уйду! — заявляет он нервно. Подскакивает со стула и трижды чихает. — Что за черт, — бормочет он, шмыгнув носом. — Даш, повесь пальто! — раздражается он. — Я не уйду, пока ты не согласишься, что…

— А вот тут ты попал в яблочко, — перебиваю я его. — Ты не выйдешь, пока не признаешься во всем, что сделал. Саша! — зову я, и Бугров приоткрывает дверь в комнату, за которой стоял. — В правом кармане ингалятор, в левом — кастет, — говорю я, передавая ему пальто и пакет.

— Какого черта⁈ — рявкает Илья. — Что он здесь делает⁈ Даша! Что происходит⁈

— А чего ты так нервничаешь? — изумляюсь я, доставая из лежащего на полу пакета мисочку и влажный корм.

— Даша, — строго произносит Илья. Зажмуривается и открывает глаза, но они только сильнее слезятся. — Что это? Что ты задумала?

— Это? — переспрашиваю я, возвращаясь на кухню. — Аппетитные ломтики в соусе, — читаю я с упаковки. — Дизель! Кушать!

Я шуршу пакетом и через пару секунд с громким «мяу» на кухню вприпрыжку вбегает кот.

— Ты совсем рехнулась⁈ — рявкает Илья. — Ты же знаешь, что у меня аллергия! Не собираюсь это терпеть, — шипит он. — Чокнутая! — Илья дергается в сторону прихожей, но Бугров уже занял позицию сторожевого пса. — Я звоню в полицию, — заявляет Илья.

— Звони, — соглашаюсь я. — Я с радостью передам им твой кастет в доказательство своих показаний. А Саша намекнет, что алиби, из-за которого тебя поперли с работы, не такое уж и достоверное.

— Ты совсем обезумела! — с хрипом орет Илья, пока я накладываю Дизелю покушать.

— Звони, чего ты? — издевательски улыбаюсь я.

— Я не убивал твоего отца! Ты из ума выжила! Он тебе даже не родной, чтобы с катушек съехать!

— Ты бы не распалялся попусту, — отмечаю я, сев на пол, чтобы гладить кота, пока тот уплетает корм.

— Даш, верни ингалятор, это не шутки, — уже откровенно паникуя и сбиваясь с дыхания говорит он.

— Я знаю, — равнодушно отвечаю я. — В этом и смысл.

— Чего ты добиваешься⁈ Хочешь убить меня⁈

— Я жду, когда ты наконец признаешься. Если ты предпочтешь умереть, доказывая невиновность, это только твой выбор. Но я все равно не поверю, учти.

— Ты себя слышишь? Даша, опомнись! Я не знаю, что он с тобой сделал и как промыл мозги, но тебе явно надо лечиться! — хрипит он и долго кашляет после длинной тирады.

— Всегда хотела завести котика, — забрав Дизеля на колени, откровенничаю я. — Почему я никогда не просила родителей? Думала, папе доставит неудобство шерсть. Это еще плюс пятнадцать минут к утренним сборам. А надо было всего лишь спросить… Он бы разрешил. Точно бы разрешил…

— Даш, мне нечем дышать, — сипло говорит Илья, хватаясь за горло.

— Я жду твое чистосердечное признание. И после того, что ты сделал, мне без разницы, выползешь ты отсюда или тебя вынесут, — холодно произношу я.

— Что ты хочешь услышать? — с теми же хрипами говорит он и пытается пройти к окну, но я поднимаю одну ногу, загораживая ему проход и прикрикиваю:

— Стоять! Еще шаг и будешь разговаривать уже не со мной.

— Больная на всю голову сука! — брызжа слюной, орет Илья. Я широко зеваю, а Дизель смешно копирует меня, растопырив усы. — Чего! Тебе! Надо!

— Правду, Илюш, — ласково говорю я.

— Я его не убивал!

— Ты пытался поджечь ателье. И ты избил папу.

— Потому что из-за твоей долбанной работы мне пришлось искать девку на стороне! Старый ублюдок специально заваливал тебя работой! Подстилку из тебя сделал! Из-за него меня уволили, все из-за него!

— И после этого ты будешь убеждать меня, что не убивал его?

— Если бы я мог, — зловеще хрипит он, оттягивая ворот свитера, — сделал бы это намного раньше. — Я усмехаюсь и отворачиваюсь, чувствуя острое отвращение к некогда близкому человеку. — Я был в то утро не один, — говорит он уже через силу, рублеными фразами. — И нас видел сосед. Я дал ему денег, чтобы он не болтал. Он знает ее родителей. Ментам подтвердит. Выпусти меня. Выпусти, дрянь.

— Проваливай, — шепотом отвечаю я.

Вскоре хлопает входная дверь, и на кухню проходит Бугров.

— Мощно, — скупо комментирует он.

— Ты отдал ему ингалятор? — равнодушно спрашиваю я.

— Да. Зря?

— Папа всегда знал, какое он ничтожество, — глядя куда-то в стену под обеденным столом, заторможено рассуждаю я, проигнорировав его вопрос. — И все равно дал мне возможность прийти к этому самой. Он видел его. На доме подсветка, папа был в главном зале. Он видел, как Илья кидает сначала камень, а потом и горящую бутылку. Как и то, кто напал на него в подворотне. А почему напал, знаешь? Почему вышел из себя?

Я поднимаю на Бугрова взгляд.

— Догадываюсь, — тихо отвечает он.

— Да… из-за той сценки в мастерской, когда ты начал приставать. Окна огромные, шторы я не задергивала. Освещение яркое, мы были как на ладони. Обычно с торца дома некому смотреть, но не тогда. У него было слишком много свободного времени, и он использовал его, чтобы следить за мной. А почему бросил зажигательную смесь тоже догадываешься?

— Да. В ресторане тоже большие окна.

— Так-то, — пожав плечами, бормочу я. Бугров подает мне руку, и когда я хватаюсь за нее, выдергивает с пола вместе с котом. — Не голодная, — говорю я безжизненным голосом и возвращаю ему его питомца. — Извини, что использовала Дизеля. Я спать.

Я еле добредаю до постели, все же закрыв дверь в комнату. А когда наконец ложусь и мое тело расслабляется, организм получает силы на тихие горькое слезы.

Если бы, если бы, если бы… Когда все началось? Когда был сделан первый неверный шаг, после которого все полетело под откос? Кто его сделал? Этой трагедии могло бы не быть. Если бы…

Я так долго плачу, что кажется, уже никогда не смогу успокоиться. У моих бесполезных страданий только прибавляется громкость, а мысли вытесняет ощущение безнадежности и одиночества. И как же мне холодно… Как невыносимо холодно!

— Даш, — слышу я голос Бугрова, но лишь крепче вцепляюсь в подушку, зарываясь в нее лицом.

Бугров вздыхает, а через пару мгновений Дизель начинает нюхает мою шею, щекоча длинными усами. Я шмыгаю носом и ложусь на бок, обняв его одной рукой. И вижу, как Бугров возвращается с пледом, снятым со своей кровати.

Он бережно укрывает меня, и становится только горше. Я чувствую себя такой слабой и ранимой, как никогда в жизни. И когда он, подоткнув края пледа, ложится за моей спиной и обнимает нас с котом, я не гоню его.

— Это другое, — шепчу я, согреваясь.

— Другое, — соглашается он и целует меня в голову.

Как приезжает доставка я помню смутно. Просыпаюсь из-за шевеления на кровати, от которого успела отвыкнуть, и почти сразу снова проваливаюсь в сон. А ночью, часа в два, я открываю глаза и бреду на кухню выпить воды, но останавливаюсь у стола, на котором до сих пор стоят не разобранные пакеты с едой.

— Почему ты не поел? — со вздохом спрашиваю я, услышал за спиной шаги.

— Кусок в горло не лезет, когда тебе плохо, — немного хрипло говорит Бугров. Откашливается и, едва шагнув на кухню, принимается философствовать: — Тебе будет легче, если я скажу, что кому-нибудь сейчас наверняка хуже?

От этих слов у меня сбивается дыхание. Я разворачиваюсь к нему и киваю:

— Ты прав. Одевайся.

Сама же я забираю пакеты с едой со стола и сразу обуваюсь, решив остаться в теплом и мягком домашнем костюме.

— Элен? — уточняет Бугров, появившись в коридоре.

— Да, — морщусь я. — Я кое-что сказала сегодня, не со зла. Просто, когда твоя мама начала меня расспрашивать, я вспомнила о своей. О них с папой…

— Я понял. Пойдем.

Он поднимает пакеты и уже через три минуты мы топчемся у соседнего подъезда. Элен довольно долго не отвечает, но в конечном итоге впускает нас. И когда я прихожу и вижу ее в рубашке отчима, с опухшим от слез лицом и взъерошенными волосами, в моих глазах снова копятся слезы.

Я быстро скидываю куртку и крепко обнимаю ее.

— Все нормально, — хрипло говорит Элен. — Я же сказала. Ты не должна чувствовать вину.

— Я не чувствую, Элен. Просто хочу поддержать тебя. Это другое.

— Другое, — соглашается она со вздохом и долго не отстраняется.