Безнадежные

Глава 7

… настоящее время

Отчетливо я помню всего три момента. Как мое плечо сочувственно сжала ладонь мэра, как я зачерпнула пригоршню могильной земли и швырнула ее в рожу Бугрова, посмевшего заявиться на похороны, и как столкнула будущего бывшего мужа в подготовленную для гроба яму.

А вообще, было, не побоюсь этого слова, претенциозно. Прощание стараниями Майского скорее тянуло на светский раут, а все присутствующие мужчины выбрали не черные наряды, а пошитые в нашем ателье, отдав таким образом дань уважения. Я не проронила ни слезинки, но это лишь потому, что за неделю, что мне не отдавали тело, выплакала все. На деле, я была очень тронута и ушла первой, чтобы невольно не начать презирать того, кто осмелился бы сделать это до меня. То есть, около часа назад, который я потратила на то, чтобы, едва переставляя ноги, добраться до квартиры, собрать пакет со средствами для уборки и дойти до ателье.

Печать с двери сняли только вчера. И, занятая организацией похорон, я не успела привести все в порядок. Перед выходом пообещала Майскому, что не буду заниматься этим сама, что пойду домой, посплю, а завтра утром мы придем сюда вместе, вызовем специальную службу, но… не могу я домой. Не могу больше сидеть без дела, слоняться по квартире тенью и бесконечно плакать. Я должна занять руки чем-то полезным, иначе сойду с ума от одиночества и скорби.

Я распахиваю дверь и с порога чувствую неприятный затхлый запах, от которого начинает мутить. Отвернувшись к улице, я глубоко вдыхаю и на время задерживаю дыхание. Затем, вдохнув еще раз, оставляю дверь нараспашку и быстро прохожу, следуя мимо высохшей лужи крови к окнам. Открыв все, я снова делаю вдох и почти бегом устремляюсь сначала в подсобное помещение, а затем в мастерскую, впуская свежий воздух и там. Ставлю сумочку и пакет на стол и выжидаю минут пятнадцать, прежде чем возвращаюсь в главный зал и застаю у места преступления убийцу.

Бугров поворачивает голову, услышав шаги, а я пячусь назад.

— Я пришел поговорить, — сообщает он, а я разворачиваюсь и бегу в мастерскую. Успеваю достать из сумочки свой телефон, но он обхватывает меня со спины, зажав в кольцо вместе с руками. — Только поговорить, — заверяет он.

— Пусти, — всхлипываю я, бесполезно трепыхаясь в его руках.

— Я не убивал твоего отца. Не убивал. Зачем мне это?

— Пусти! — повторяю я нервно, делая частые мелкие вдохи.

— Мне это ни к чему. Просто подумай, — наговаривает он мне в макушку, прожигая дыру в голове своим горячим дыханием.

— Да я даже дышать рядом с тобой не могу, — с надрывом шепчу я, перестав оказывать сопротивление.

Бугров мгновенно разжимает руки, а я, судорожно вдохнув, медленно оседаю на пол, держась рукой за край стола. Сажусь, подтянув колени к животу и утыкаюсь лицом в свои ноги.

— Уйди, — спустя время тихо произношу я.

— Нет.

— Пошел вон! — ору я, сорвавшись на хрип. Подскакиваю, получив ударную дозу адреналина и кричу уже глядя ему в глаза и указывая пальцем на дверь: — Пошел! Вон!

— Нет, — спокойно повторяет он.

— Я вызываю полицию, — предупреждаю я, поднимая руку с телефоном.

— Я приду снова. И еще. И еще. Я буду ходить до тех пор, пока ты не выслушаешь меня. Пока до тебя не дойдет, что я этого не делал.

— Святой, да? — ехидно уточняю я.

— Нет, — угрюмо отвечает он. — Но и не убийца.

— Что бы ты не сказал, я не поверю ни единому твоему слову. За тебя говорят факты, — зло произношу я. — А теперь проваливай. Оправдываться будешь перед следствием.

— Какие факты, Даш? Я даже не выходил из машины, когда подъехал. И у следствия есть доказательства, я в тот же день передал флешку с регистратора из машины.

— Значит, ты сделал это чужими руками. Квартиру ты тоже не сам громил, так что я не удивлена. Но это неважно. Проваливай. Если не хочешь убить и меня — катись ко всем чертям, — шиплю я, теряя остатки терпения.

— Какую квартиру? — со вздохом уточняет он. Прикрывает глаза и трет лоб.

— Хватит строить из себя идиота, — презрительно морщусь я. — Ты прослушивал ателье и не стеснялся тыкать меня в это носом. Тоже будешь отрицать?

— Нет.

— Убирайся, — с отвращением произношу я.

— Нет.

— Убирайся! — кричу я так, что у самой закладывает уши.

— Я должен был остановиться, — вдруг говорит он, сделав два шага вперед. — Должен был.

— Не подходи ко мне, — бормочу я, растеряв весь запал. Шарю рукой по столу, не отводя от него взгляда, и нахожу ножницы. Выставляю их перед собой и повторяю: — Не подходи.

— Хорошо, — вкрадчиво произносит он, приподняв руки. — Просто выслушай меня, ладно? С моей стороны все выглядело совсем не так, как с твоей. Я приехал тем утром, чтобы поговорить с тобой. Чтобы понять, почему ты… — он запинается и морщится, — почему ты не отпихнула меня? Почему не закричала, почему… — Бугров замолкает, зажимая переносицу двумя пальцами. Так и не заканчивает фразу, но, убрав руку, заверяет: — Я клянусь тебе, я был уверен, ты плачешь из-за мужа. Из-за того, что в последний момент передумала, из-за… не знаю, мук совести.

— Мук совести? — с нервным смешком переспрашиваю я, взмахнув ножницами на манер волшебной палочки. — Серьезно?

— Ты поехала со мной. Сама. Я тебя силком не тащил. Все, что я сделал — предложил тебе бабок. И ты согласилась. Согласилась, понимаешь?

— Ты угрожал мне, — шиплю я. — Ты, сволочь такая, чуть не спалил нас с папой тут заживо. Ты разгромил его квартиру, ты ограбил меня, ты избил его!

— Я ничего из этого не делал. — Он разводит руками и смотрит прямо мне в глаза.

— Ты изнасиловал меня, — впервые произношу я вслух.

Плечи Бугрова заметно опускаются.

— Я этого не хотел, — хрипло произносит он.

— Ты это сделал.

— Я понял это слишком поздно, Даша! — повышает он голос. — Уже когда ты ушла! Когда увидел кровь на постели! Почему ты, мать твою, не наорала на меня, как орешь сейчас⁈ Почему по яйцам мне не врезала, не кусалась и не царапалась? Я как, черт возьми, должен был догадаться, что тебе больно, а не противно? Как⁈

— Так это моя вина?.. — ошалело бормочу я.

— Нет, — мученически произносит он и делает еще шаг в мою сторону. Я выбрасываю вперед руку и почти касаюсь лезвиями ножниц его живота. — Прости, — кажется, искренне произносит он. — Я должен был остановиться и спросить. Почему ты плачешь, Даша?

Он выглядит очень расстроенным. Пожалуй, даже печальным. В его взгляде читаются вина и раскаяние. И я не знаю, можно ли так искусно притворяться, но мне хочется ему верить.

Однако, это не меняет двух фактов.

Он это сделал. А задай он тот самый вопрос, я бы солгала.

— Для меня это было игрой, — безжизненным голосом говорит он. — Строптивая красотка с придурком-мужем. Красивая до одури. И пахнет так, что колпак срывает. Я три дня пялился в эти окна. — Он кивает на окна за моей спиной. — Забыл зачем, нахрен, вообще пришел… — бубнит он тихо и отходит на несколько шагов в сторону, встав ко мне спиной. — Если бы помнил, возможно, твой отец остался бы жив. Если бы я не потерял голову.

— О чем ты говоришь? — лопочу я.

— О том, что получил заказ на одного подонка, — поясняет он, развернувшись. — Мелкая мразь, доставляющая много неприятностей разным людям. Я должен был найти его, и вышел на это место. Точнее, на Бориса.

— А папа тут при чем? — хмурюсь я.

— Я так и не узнал, — морщится он. — Один парень сообщил, что слышал обрывок разговора. И речь шла о том, что Борис должен тому, кого я разыскиваю. Парень был в том положении, когда взыскать долги и зарыться — самое мудрое.

— Ерунда какая-то, — бормочу я. — Зачем папе брать в долг? Да еще и у какой-то, как ты выразился, мелкой мрази. Если бы понадобилась крупная сумма, он бы обратился к тому же Майскому.

— Возможно, он выражался фигурально. Или дело было давно. Может, Борис занимал не у него лично, а у его отца, дяди или прадеда, не знаю. Но выясню. И мне нужно, чтобы ты рассказала, что случилось за эти дни. Хоть какая-то зацепка.

— Так вот зачем ты пришел, — ехидно посмеиваюсь я, враз потеряв к нему всякое доверие. — За информацией.

— Нет.

— Любимое слово? — ухмыляюсь я.

— Нет, — кривляется он. — Я пришел понять, к чему был этот твой акт самопожертвования. — Я беззвучно смеюсь, а он сталкивает брови к переносице. — Что я опять не так сказал?

— Просто любопытно, у тебя были женщины, которые не рыдали под тобой?

— Тебе будет сложно поверить, но да, — раздраженно отвечает он.

— Тогда скажи мне, Бугров, как можно не почувствовать, что женщина тебя не хочет?

— Я платил не за твое желание. А для того, чтобы ты сама раздвинула ноги, — зло огрызается он.

— Ну хорошо, — с прежней улыбкой принимаю я. — А кровь?

— У меня что, по-твоему, лаборатория в штанах? Проверь почту, вдруг пришли результаты биохимии?

— Пришли, — в голос смеюсь я. — Все в порядке, спасибо, что спросил.

— Ты сдавала анализы? — мрачно спрашивает он.

— Естественно, — весело фыркаю я. — Гинеколог мне до сих пор по три раза на дню пишет, — охотно рассказываю я. — И раз в пару дней звонит. Волнуется за меня. Уговаривает написать заявление. Как думаешь, стоит?

— Напиши. Отрицать не стану, — серьезно отвечает он.

— Я подумаю, — кокетничаю я. — А кровь, она же липкая, — продолжаю я загадочным тоном. — Ну, знаешь, когда подсыхает. Трение усиливается… Приятно тебе было? Приятнее, чем обычно?

— Хочешь услышать правду?

— Конечно, мы же тут откровенничаем, — тем же издевательски сладким голосом заверяю я. — Не стесняйся.

— Да, — четко произносит он. — Мне было ахренительно. Настолько, что стремно представить, каково было бы, ответь ты взаимностью. — Я сглатываю, перестав потешаться и паясничать, а он добавляет: — Но, знаешь что. Попроси своего дятла подолбиться в тебя насухо. И спроси у него после — почувствовал ли он разницу. Если окажется, что у него в трусах гигрометр — я сам на себя заяву накатаю.

Он выходит сначала из мастерской, а затем и из ателье, а я еще какое-то время молча хлопаю глазами. Потом, стряхнув с себя странное забвение, вызванное его чрезмерной словоохотливостью, снимаю каблуки и пальто, переодеваюсь в заготовленный спортивный костюм и натягиваю высокие плотные хозяйственные перчатки.

Бугров возвращается, когда я, набрав ведро воды, стою у засохшей растрескавшейся лужи крови, не решаясь начать уборку. В одной моей руке большая мочалка, в другой — половая тряпка. В голове — туман. В памяти — широко распахнутые безжизненные глаза отчима. Мужчины, который окутал меня заботой и вниманием тогда, когда я сильнее всего в них нуждалась. Мужчины, за спиной которого я взращивала самооценку. Единственный, кто дарил мне цветы без повода.

В руке Бугрова — шпатель. В глазах — намерение поучаствовать, хочу я того или нет. Впрочем, тут как раз ничего нового.

Он приседает на корточки и начинает счищать корки. Я кладу губку и тряпку на пол и беру щетку и совок. Довольно быстро мы снимаем основную часть крови, я завязываю мусорный пакет, а он уходит с ним на улицу. Когда возвращается с пустыми руками, я отрешенно комментирую:

— Вряд ли можно просто выкидывать биологические отходы в помойку.

— Скажи это Дизелю, — парирует он. Мочит в ведре тряпку и начисто вытирает там, где я успела пройтись губкой.

— Который Вин? — недоуменно уточняю я.

— Который кот. Я нашел его в мусорном баке в пакете. Года три назад.

— Живым?

— Около того.

— И где он сейчас?

— Почти уверен, падла дрыхнет на моей кровати.

Я прыскаю и натираю пол активнее, стараясь дышать через рот, чтобы не чувствовать специфического неприятного запаха размокшей крови.

— Почему Дизель?

— От него пасло соляркой. А теперь такая ряха, что даже похожи с тезкой.

— Я тебе не верю, — с прищуром говорю я.

— Хоть что-то остается неизменным. Но и это я могу доказать.

— Дай угадаю, фотографии у тебя нет, это не по-мужски, и мне надлежит приехать к тебе домой и убедиться лично?

— Не сегодня. У меня не убрано, — ехидничает он. Оставляет тряпку на полу, вытирает руку о штанину и достает телефон из заднего кармана джинсов. Потом демонстрирует мне откормленного лощеного красавца угольного цвета.

— Он не твой, — заявляю я. Следующей фотографией он показывает, где они вместе. — Ты фоткаешься со своим котиком? — откровенно издеваюсь я.

— И каждые новогодние праздники достаю из его задницы дождик. Мы очень близки, — на серьезной мине говорит он, а вот я, признаться, уже с трудом сдерживаю неуместный трауру смех.

— На следующие попробуй не украшать им квартиру, — советую я.

— Попробуй сказать моей семилетней племяннице, чтобы не играла с ним этой херней.

— Семья, спасенный кот… да ты славный парень, Бугров, — усмехаюсь я.

— Нет, — глухо отвечает он. — Но из всего дерьма, что я успел натворить, то, что я сделал с тобой грызет меня сильнее остального. И серьезно лупит по самооценке.

— За удовольствие приходится платить, — хмыкнув, отмечаю я.

— Я рассчитывал, что это будут бабки, — морщится он. — Даш, мне жаль. Мне чертовски жаль, правда.

— Я не хочу больше об этом говорить.

— Ты поможешь мне достать ублюдка, за которым мы сейчас подтираем?

Вопрос застает врасплох. Но без крови близкого человека под ногами в мозгах немного проясняется и приходит время задать себе главный вопрос. Так в чем конкретно я его обвиняю?

— Коктейль Молотова, — начинаю я. — Сначала нас пытались поджечь.

Я рассказываю о всех событиях в хронологическом порядке, не переставая убираться. Бугров молча слушает и помогает. Когда я заканчиваю, спрашивает:

— Он вел себя как обычно?

— Ты прямо как следователь, — иронично фыркаю я и копирую деловитую интонацию того, кто допрашивал меня: — Дарья Сергеевна, ваш отчим не казался вам встревоженным? Может быть, он с кем-то ругался недавно? Или разговаривал на повышенных тонах?

— Я тоже Сергеевич, — вдруг говорит он, улыбнувшись. — А ты что? — возвращается он к делу.

— А я ему такая — не отчим, а отец, — важничаю я, а Бугров тихо смеется. — Он психовал, но недолго, — говорю я уже серьезно. — Сразу после твоего появления на нашем пороге он вызвал сюда Майского. Я подслушала их разговор.

— И о чем они говорили?

— О тебе. Папа думал, что ты что-то вынюхиваешь.

— Проницательный. Ты рассказывала об этом следователю?

— Конечно.

Я рассказала обо всем, кроме того, что после случившегося в отеле мне пришлось обратиться к врачу. Не знаю почему. Не смогла это из себя выдавить, не хотела выглядеть жертвой, не хотела смещать фокус с главного происшествия.

— Молодец. Правильно, — неожиданно хвалит Бугров. — Что потом?

— Потом папа успокоился. Полагаю, ты оказался в числе приглашенных на свадьбу.

— Какую свадьбу? — удивляется он.

— Дочери мэра, — нахмурившись, поясняю я.

— Нет. Я даже не знал, что Оксанка выходит замуж.

— Оксанка? — презрительно фыркаю я, закатив глаза. — Кажется, я знаю, почему тебя не позвали.

— Мы разошлись довольно давно и мирно, — отмечает он, — но ты права, бывших любовников приглашать не принято. И мне почему-то нравится с тобой препираться, но при чем тут свадьба?

— Майский предположил, что ты заявился заказать костюм по случаю. И посоветовал папе уточнить у одного мужика… фамилия на «п»… не помню. Пан… чего-то там.

— Панкратов, — подсказывает Бугров.

— Наверное, — неуверенно соглашаюсь я. — У него, якобы, есть полный список приглашенных. Я решила, он подтвердил, ты в их числе.

— Тебе отдали личные вещи отца?

— Да, они дома. Я проверю его телефон, когда вернусь.

— Я пойду с тобой.

— Нет, — отвечаю я его излюбленным словечком.

— Я больше никогда не коснусь тебя с сексуальным подтекстом, пока ты сама не позволишь.

— Этого не случится ни-ког-да, — зловещим шепотом произношу я. — Я посмотрю список вызовов, когда вернусь домой. И возмо-о-о-жно… — издевательски растягиваю я. — Возможно, — повторяю я, усиливая эффект. — Напишу тебе. А теперь, будь любезен. Свали. Нахрен.

— Больше не страшно? — хмыкает он, комкая мокрую тряпку в неаккуратный шар. Подбрасывает ее и пинает носком кроссовка, отправляя в середину зала.

— Представь себе, — дерзко отвечаю я.

— Такой ты мне нравишься даже больше.

Он подмигивает мне, ненадолго зависнув с одним прикрытым глазом, и наконец-то уходит. Казалось бы, можно расслабиться, но от его последнего заявления я напрягаюсь только сильнее.