Безумные дни в Эстерате

Глава 25. У каждого свой путь

Незадолго до наступления сумерек постоялый двор оживился. Жара ощутимо спала, вспыхнуло больше костров, дым которых щекотал ноздри жарившимся мясом. Зажигались светильники под навесами. Во двор начали сходиться местные жители из небольшого поселка: кто в надежде заработать, кто поесть, выпить и послушать рассказы караванщиков.

— Как-то нехорошо мы расстаемся, — сказал Кугору, отыскав северянку у одного из костров. — Сегодня вышел большой день. Боги дали мне избавление. И ты, думаю, тоже не считаешь этот день для себя пустым. Давай отпразднуем его.

— Как намерен праздновать? — Эриса подвинулась на подстилке, пуская бывшего раба Кюрая устроится рядом.

— Выпьем вина, хорошо поедим, — он подсел к ней, глядя как огонь костра отражается в ее глазах. — Я ел еще утром и мало. У меня есть вино, есть хорошая колбаса.

— Скоро приготовят таджин. Заказала себе. Могу поделиться, — отозвалась стануэсса.

— Давай, возьмем таджин и уйдем к ручью. Там прохладнее, журчит вода. Очень хорошо у ручья. Там тоже стоят караванщики и есть костры, — предложил темнокожий. — Или я сам разведу огонь.

Эриса усмехнулась: ну, конечно, мальчику неймется, и он очень надеется ее поиметь. Интересно, как он мечтает это сделать? С другой стороны, она сама хотела сходить к ручью, но как-то быстро пролетело время в разговоре с торговцем о Эсмире и караванах с Эльнубеи — уже темнело.

— И что ты там захочешь от меня? — ответила вопросом она. — Все никак не выбросишь из головы то, что видел между мной и Кюраем?

— Настоящий мужчина, должен хотеть женщину всегда, — он обвил ее рукой за талию.

— Благодарю за честность. Только лучше откажись от этой мысли. Я бываю очень капризной женщиной. И очень опасной, — добавила она, убрав его ладонь с бедра. Арленсийке захотелось покурить моа, но доставать трубку и пускать дым в тесном круге незнакомых мужчин, было не лучшей идеей. — Мы останемся здесь, — сказала она Кугору. — Может позже немного прогуляемся. Но не думай делать со мной глупости.

— Тогда давай отсядем туда, — науриец предложил перенести подстилку дальше от костра, где становилось тесно и слишком шумно от разговоров и смеха подвыпивших мужчин.

Они отошли к изгороди и выбрали там место, видно прежде служившее кому-то стоянкой. Возле потухшего кострища белела ровная площадка, посыпанная песком. Здесь было удобно. Кугору достал из кожаного мешка две чаши и вытянул тугую затычку из бурдюка.

— Пойду принесу мясное, вроде уже раздают, — госпожа Диорич направилась к длинному столу под навесом, где две аютанки раскладывали по мискам, еду, тем кто за нее заплатил. К миске таджина с крупными кусками мяса, финиками, рисом, стануэсса добавила горячую лепешку и несколько ломтиков козьего сыра, отсчитав четыре салема.

Когда она вернулась и положила на пальмовый лист принесенную еду, Кугору сказал:

— Я всегда жил в нищете, а потом рабом. Со мной никогда прежде никто не был щедрым. Я не верил, что ты дашь мне это, — он хлопнул себя по ремню, где звякнули монеты, и протянул ей чашу с вином.

— В этом мире достаточно много добрый людей. Не знаю, почему они тебе мало встречались. — стануэсса принял чашу с его рук и отпила. Вино, конечно, было не виноградным. Наверное, со смокв и перезрелых апельсинов — таким ее угощали в Даджрах. Потом полюбопытствовала: — Почему ты помог мне, а не Кюраю? Испугался, что мой кинжал быстрее твоего меча?

— Наверное потому, что я ненавидел хозяина так же, как и ты последнее время. Хотя раньше ты вроде его любила. Так? — Кугору отломил несколько кусков колбасы и положил рядом с миской, принесенной северянкой.

— Это сложно понять. Но скажу честно, я его никогда не любила. Пусть не обманывает то, что ты когда-то видел, — ответила госпожа Диорич, снова ощутив себя неуютно перед этим человеком, совсем недавно бывшим рабом. От того, что он видел происходящее между ней и Кюраем, не удается отмахнуться, так же как не удается смыть кровь с ее платья, которое она не смогла отстирать перед отправкой с Ауру. И еще арленсийка пожалела, что поддалась наурийцу и ушла далеко от костров караванщиков. Наверное, не следовало пить с ним вино. Хоть оно было нехорошим, оно уже кружила голову после первой же чашки.

— Я тебе настолько не нравлюсь, что ты сторонишься моих рук? — Кугору снова положил ладонь на ее бедро, едва касаюсь провел по нему до колена. Мысль, что северянка была так любезна с крылатым демоном, и пренебрегала им, его злила.

— Мне нравятся очень многие мужчины. Даже там, — Эриса кивнула в сторону костров, — есть много мужчин, которые весьма приятны. Скажи, я должна всем им позволить гладить мои ноги и пытаться забраться под юбку?

— Мы здесь вдвоем. При чем здесь они? — науриец, решительно привлек ее к себе. — Я тебя хочу и возьму сегодня.

— Нет, — Эриса попыталась отстраниться. Руки его были сильны, и она ощутила себя, как слабая лань в железных объятиях питона.

Отвергая возражения, крупные губы наурийца закрыли ее рот. Белая грудь госпожа Диорич вывалилась из разрыва платья. Ее тут же смяла темная ладонь, сдавливая сосок.

— Не спорь со мной, северянка. Ты сама этого хочешь? Я вижу ответ в твоих глазах и чувствую, чего ждет твое тело, — Кугору прижал стануэссу к подстилке, лаская ее грудь, опускаясь животу.

— Я не хочу этого с тобой, — процедила Эриса, чувствуя боль в раненой лодыжке и в то же время томление внизу живота. Хотя науриец был отчасти прав — ее тело оказалось не против этих ласк.

Он поцеловал ее грудь и защемил губами сосок. Госпожа Диорич почувствовала, как ладонь, задравшая юбку, неумолимо поднимается выше. Пальцы коснулись складочки и прошлись по ней, от чего там сразу стало влажно.

— Кугору, — она будто прошипела его имя. — Не надо, здесь рядом люди.

В самом деле ближний костер, где собрался народ, был не более чем в тридцати шагах от них.

— Выбирай, я тебя возьму здесь или уйдем к ручью? — пальцы Кугору погрузились в ее сок.

Эриса не отвечала, все чаше дыша и изредка пытаясь вывернутся из-под него. Подушечка его пальца нащупала возбужденный бугорок, мягкий, как спелая вишня, и арленсийка затрепетала от этих прикосновений.

— Выбирай! — настоял темнокожий. Она не отвечала, но тело ее уже сдалось, размякло и бедра раздвинулись.

— Идем отсюда, — решил Кугору. Встав и подхватив на руки арленсийку, направился к ручью.

— Пусти, пойду сама, — сказала госпожа Диорич, когда он вынес ее за ограду, где осталась подстилка, вино и не тронутый таджин.

Они прошли за деревянное изваяние местного бога, за которым журчал ручей, и луна освещала полосу мягкой травы.

— Здесь, — сказал Кугору, остановив ее и повернув к себе.

Госпожа Диорич молчала, позволяя расстегнуть поясок и снять с нее платье. Сам науриец отстегнул скимитар, звякнувший о камни, снял кожаную юбку, и теперь стоял перед ней в желтом свете луны, совершенно голый. Его великолепно сложенное тело с развитыми мышцами груди, проступившими кубиками живота в ночи казалось изваянием темного божества. Возбужденный орган, очень крупный, узловатый почти касался живота стануэссы.

— Возьми его! — произнес Кугору.

Арленсийка не отвечала, только слышалось, что ее дыхание стало чаще.

— Возьми! — настоял темнокожий.

Эриса взяла его ладонью, поглаживая от основания до головки. Коснулась пальцем кончика.

— Возьми в рот, — Кугору несильно нажал ей на плечо, и ей пришлось опуститься на колени в траву.

Эрис смотрела на него снизу вверх, видя, как желтая луна отражается в его глазах, блестит на гладком и сильном теле. Он запустил пальцы в ее золотистые волосы и притянул к себе. Втянул широкими ноздрями воздух — губы северянки сомкнулись на его члене. Такие ощущения могут подарить только боги. Кугору играл ее волосам, иногда нажимая на затылок арленсийки, и тогда его член входил глубоко в ее горло, она мычала и пыталась отстраниться, потом сама же с желанием хватала ртом его крепкого воина и жадно присасывалась к нему.

— Хватит! — науриец повалил ее на спину, грубо раздвинул ноги и навис над ней, заглядывая в приоткрытые глаза. Головка твёрдого члена уперлась в мокрую складочку, раздвигая ее, но не проникая глубже. Он провел своим воином вверх-вниз, медленными тянущими движениями собирая густую влагу.

Эриса не могла больше ждать и торопила его, страстно прижимая к себе, царапая ноготками черную, широкую спину. Возбуждение, нахлынувшее с того момента, как она ласкала ртом его крепкого воина все нарастало и, казалось, она сейчас просто взорвется.

— Ты хороша! — прорычал науриец, желая растянуть этот момент и мучая свою жертву. Головка его воина ткнулась в клитор арленсийки, та мучительно застонала, задрожала, извиваясь под ним. Но он снова не спешил, играя ей, водя по мокрой щелочке лишь нажимая на вход и снова отстраняясь.

— Войди! Пожалуйста! — хрипло произнесла госпожа Диорич, нажимая ладонями на его ягодицы, и тут же вскрикнула, выгибая спину — он вошел.

Двинулся в ней длинными толчками, растягивая ее пещерку здоровенным узловатым членом. Ударяясь в самое нежное донышко, от чего в безумном танце боль сплелась с наслаждением. Эриса содрогалась от каждого толчка, воздух вылетал из ее груди, и она ловила его пересохшими губами. Когда Кугору шире развел ее бедра, она закричала от оргазма, царапая его спину и извиваясь точно придавленная змея.

Выдернув из нее член, темнокожий поднес его к губам арленсийки. Она с готовностью схватилась за него, втянула в себя и тут же поперхнулась обильным потоком семени.

— Почему женщины все начинают с непокорности? — спросил он, размазывая густую влагу по ее лицу, которое в свете луны было еще прекраснее. — Кугору недолго отдохнет и возьмет тебя снова. Да? — произнес он.

Она не ответила.

— Да или нет? — сдавив ее грудь.

— Как хочешь, — часто дыша, отозвалась госпожа Диорич. Ей снова захотелось схватиться губами за его член. Все произошедшее ей казалось нереальным. Впрочем, весь этот день был словно осколок сна, одновременно темного, кровавого и яркого. Может быть разум стануэссы еще не успел полностью принять и оценить произошедших перемен.

Отойдя ручью, науриец сел на корточки и попил воды, зачерпывая ее ладонью, проливая прохладную струйку на грудь. Шесть долгих лет он был рабом. Шесть лет! Сначала гладиатором на Арене. И там, признаться, было лучше, чем у Кюрая в полном роскоши доме. Да, на Арене, на посыпанной песком и густо политой кровью площадке жила смерть. Там все было пронизано ей. Даже во время беспощадных тренировок, она была частой гостью. Но гладиаторам хотя бы давали женщин. Каждые три дня! И даже изредка северянок — такие были в особой цене и их хотели все. Их даже давали как особый приз при кровавых сражениях для богатой толпы. Но у Кюрая все два года, Кугору вынужден был лишь смотреть, как развлекался его хозяин, приводя в тот зал самых красивых женщин Эстерата и часто меняя их. Смотреть на такие игры, словно у тебя отрезаны яйца, было самым тяжелым мучением. Терпеть такое труднее, чем боль от ран, полученных в поединках. Однако Кугору умел терпеть. Он умел терпеть так же хорошо, как и владеть тяжелым скимитаром. И знал, что когда-то боги наградят его за терпение. Вот и настал этот день! Хвала Вечным! Кугору на свободе! Он только что обладал лучшей из женщин мертвого хозяина. Теперь у него даже есть деньги, и может быть, если Кугору будет достаточно умен, у него появятся свои рабы и красивые рабыни. И тут он подумал: как было бы хорошо, если бы боги даровали ему эту зазнавшуюся северянку. Может ли он сделать рабыней? Увы, здесь, в Аютане законы запрещают брать в рабство даже захваченных в бою пленников. Вот если бы это было где-то дальше: в славной Наурии, Ярсоми или близ Курбу, там он уже водил ее с веревкой на шее, сбивая ее спесь. К сожалению, путь светловолосой не лежит туда и их дороги разойдутся. Но она ему будет еще очень полезна в эту ночь. А там… может боги подскажут способ, как сделать ее своей рабыней.

— Я хочу тебя сюда, — сказал Кугору, вернувшись к арленсийки, и проведя ладонью между ее ягодиц. — Хочу везде, как Кюрай. Я не хуже его.

— Нет! — при упоминании о Кюрае стануэсса мигом вспыхнула. Оттолкнув его руку, подняла платье и поясок, с прикрепленным к нему кинжалом.

— Ладно, успокойся, — науриец попытался обнять ее, но она вывернулась.

— Все, игры кончились! — Эриса, обозначая свою непреклонность, отцепила от пояса кинжал. — Я возвращаюсь, ты как хочешь. И между нами больше не будет ничего.

По пути в постоялый двор стануэсса все думала, почему ее так взбесило последнее упоминание о Залхрате. Всякий раз, когда этот недавний невольник припоминал ей отношения с членом Круга Высокой Общины, которые происходили на его глазах, она испытывала мучения. Сильные мучения, словно прикосновение к скверне. А этот науриец с идиотской настойчивостью много раз возвращал ее к тому, чего она не хотела вспоминать, не хотела касаться. Нужно было расстаться с ним сразу. Еще на подходе к оазису сунуть ему пару сотен салемов и распрощаться! Нет же, она проявила заботу, доброту, благородство! И платит теперь за это. Еще мелькнула вовсе шальная мысль: может стоило Сармерсу позволить съесть темнокожего? Правда ли крылатый кот ест людей или дурачится как всегда? Кольцо почему-то отозвалось волной колючего холода.

Когда они вернулись на постоялый двор, там стало еще больше оживления: зажгись новые костры на пустовавших прежде площадках. Наверное, прибыл еще какой-то караван. И было больше шума, веселья: у навесов звенела музыка, в блеске костров мелькало гибкое тело танцовщицы, размахивающей белым флером. Где-то дальше в темноте гремел барабан и оттуда доносился хор голосов.

Место возле изгороди теперь так же стало освещено, и госпожа Диорич без труда нашла оставленную подстилку и остывший таджин. И бурдюк с вином, и кровяная колбаса — все находилось на прежнем месте.

— Не сердись, — сказал Кугору. — Я долго был рабом и мне требовалась женщина. Это как хотеть воды, когда тебя высушивает зной пустыни.

Эриса кивнула и опустилась на край подстилки. Ей не хотелось больше с ним ни о чем говорить. Вот так странно случается: и нравится мужчина, рождают желание формы его тела, и кончаешь под ним с таким безумием, что кажется дрожит и небо, и земля, а потом пустота… Нет ничего, словно ничего и не было. А если что и было, то очень не хочется об этом думать. «Он точно не Лураций», — пришла совершенно бредовая, даже кощунственная мысль. И следом: «Да как ты посмела их сравнивать?! Как можно сравнить любимого мальчика и этого насквозь чужого человека?!».

Кугору снова распечатал бурдюк. Тонкая струйка вина беззвучно полилась в деревянную посудину. Науриец сидел полубоком к арленсийке, и в его глубокой тени никто бы не заметил, как в одну из чаш упали тщательно растертые листья и стебельки, которые Кугору собирал у ручья.

— Давай выпьем? Хочешь, за сегодняшний удачный день, — примирительно предложил науриец. — А хочешь, на прощание.

— Каждому своя удача. На прощанье, — стануэсса приняла напиток из его рук. Она пила невкусное вино, с безразличием поглядывая на людей, веселившихся у близкого костра. И чувствуя, что даже вино не может смыть вкус семени — противно.

Когда арленсийка уснула, Кугору потрогал ее руки, чуть помял пальцы — она не шевельнулась. Видимо богиня сна очень глубоко затянула ее душу. Тогда науриец осторожно начал стягивать кольцо с ее пальца. Золотое. Со змейкой. Конечно, нубейское, древнее. Вот и вся ее магия. Было сильное искушение подойти к костру и лучше рассмотреть кольцо, но не стоило сейчас рисковать. Там чужие глаза — незачем им такое. После этого Кугору расстегнул поясок северянки, снял его вместе с тяжелым кошельком, поясной сумочкой и серебряным кинжалом. Убрал все в дорожный мешок.

Если он не может взять северянку с собой, не может сделать ее своей рабыней, то пусть хотя бы от нее будет такая польза. Она действительно очень красива. В Наурии он никогда не видел подобных женщин. Даже здесь, в Аютане северянки встречаются не часто, а такие как она и подавно. Может быть магия в ней самой, а не в кольце? Такое тоже может быть. И если так то, когда она проснется, то вдруг найдет способ отыскать Кугору и отомстить ему? Вдруг она сможет снова призвать то крылатое существо?

Тогда есть только один способ, чтобы жить спокойно дальше. Цена его, увы, ее смерть. Кугору подумал, что если сейчас он перережет ей горло кинжалом, и тут же зажмет рукой ее рот, чтобы она не хрипела, пока стекает кровь, то тогда точно ему не будет ничего угрожать. Конечно, северянку жалко, но придется сделать именно так. Он открыл дорожный мешок, нащупал рукоять кинжала и извлек его. Стальное лезвие поблескивало смертью в свете луны. Нужно резать сразу быстро и глубоко.

Из темноты донеслись голоса, появился силуэт верблюда с тяжелыми тюками, свисавшими по бокам. Еще один и еще. Рядом с ними следовали караванщики, уставшие с дороги и радостные — ведь добрались до стоянки. По их разговору Курбу понял, что прибывшие аютанцы решили обосноваться возле него, воспользовавшись соседним кострищем. Загорелись факела и вокруг стало светло.

— Да бережет вас Валлахат! — приветствовал Курбу по-аютански караванщиков, снимавших тюки с верблюдов.

— Тебе Его благословление! — отозвался старший с длинной седой бородой, не участвовавший в разгрузке.

— Не желаете интересную сделку? — науриец улыбнулся как можно более дружелюбно, хотя такая улыбка ему всегда давалась с трудом.

— Чего ж нет, если дело дельное, — аютанец помял бороду, внимательнее разглядывая подошедшего.

— Еще как дельное! Деньги в дорогу нужны, но особо продать нечего. Вот разве что… — он покосился на подстилку, где лежала, спящая крепчайшим сном, северянка. — Рабыню мою купите? Покладистая. В постели ласковая, все умеет. Правда крикливая.

— Э-э, покажи… — снимавший с верблюда тяжелый мешок с рисом, тут же оживился. Уронил груз на землю, переступил через него, и подошел к темнокожему незнакомцу. Когда увидел женщину, лежавшую на подстилке в десяти шагах, воскликнул: — Ох, врешь ты! Северянка у тебя прям так в рабынях?!

— Отчего нет? Я что, выгляжу глупым простаком? — разыграл возмущение Кугору, как бы между делом повернувшись боком с которого свисал скимитар. — С порта Эстерата с ней скитаюсь много дней. Выиграл в кости у пиратов. Оставил бы себе, но деньги очень нужны. Дешево отдам.

— Гасхур, он голову морочит, — предостерег длиннобородый.

— Лежит там, спит пьяная шлюха, — вторил старику второй подошедший торговец. — А тебе хотят ее за денежки вручить!

— Ну так красивая! — воскликнул Гасхур, закинув за спину, съехавший с головы платок. — Сами гляньте! — он повернулся к приятелям.

— Клеймо на ней есть? Или у тебя есть на нее документ? — с усмешкой спросил длиннобородый старик и подошел к подстилке, тоже желая полюбоваться, что там за чудо-рабыня.

— Нет документов. Говорю же у пиратов выиграл. Какие с них документы? — попытался выкрутиться Кугору.

— Э-э, знаешь, так любую женщину можно продать будто невольницу! Документов нету, но продаю! Налетай, покупай, пока спит! — рассмеялся еще один подошедший аютанец. — Что здесь не ясного? Напоил шлюху и решил ловко подзаработать.

— В самом деле, проснется и ручкой нам помашет, — здраво рассудил Гасхур, разглядывая женщину, лицо которой наполовину было скрыто золотистыми волосам. — Но сука, красивая! Очень!

— Красивая и дешево отдам! — Кугору понял, что сделка срывается из-за не слишком продуманного предложения. Нужно было хотя бы чернилами нарисовать клеймо на ее теле. А если бы подсуетится и написать бумагу-купчую… Жаль, писать он не умел. — Отдам по цене хорошей шлюхи. Пятьсот салемов!

— Хорошие шлюхи в Эстерате по пятьдесят салемов, — заметил бородатый старик. — Причем такие, что даже у меня встает.

Караванщики дружно расхохотались.

— Я говорю про цену очень хороших шлюх! — возразил науриец. Хотя он деньги за услуги женщин никогда не платил, но был наслышан от товарищей на Арене. Он опустился на одно колено, и убрал волосы с лица северянки, чуть повернув ее, чтобы ее пленительные черты лучше освещал факел караванщика.

— Ух, ты! Огонь, а не женщина? — согласился рядом стоявший аютанец. — Она живая хоть? — возникло у него дурное подозрение, но тут же отпало, когда он положил ей руку на левую грудь.

— За пятьдесят салемов можно взять, — почесав щеку, сказал старик.

— Или хотя бы за сто пятьдесят, — высказался Гасхур, тут же поймав укоризненный взгляд старейшины. Ну не умеет он умно торговаться, что поделаешь. А женщина эта, вряд ли, конечно, рабыня. Но купить ее шутки ради за небольшие деньги, отчего нет?

— В постели правда все может?.. А чего так спит?.. Сильно пьяная?.. — сыпали вопросами стоявшие рядом караванщики.

Утром, когда Эриса открыла глаза, то увидела перед собой ноги верблюда. Странно, ведь у изгороди не было никаких верблюдов. А сейчас аж семь. И голова болела так, будто выпила она не полторы чаши, а пару бурдюков. Следующую неприятность, которую обнаружила стануэсса, это то, что… не было при ней кинжала с серебряной рукоятью. Стоп! При ней не было и кошелька! И самого пояска с поясной сумочкой и курительной трубкой! Но все это было меньшим злом, по сравнению с тем, что… кольцо Леномы больше не сверкало на пальце!

«Кугору! Подлый мерзавец!» — пришла запоздалая догадка. Ведь когда она пила с ним вино, то на дне чашки обнаружились какие-то листья. Науриец сказал, будто трава богини — улучшает вкус вина.

Стануэсса вскочила на ноги, озираясь по сторонам. С какими-то странными улыбками смотрели на нее караванщики, устроившиеся рядом под возле сложенных горкой мешков.

Конец первой книги