Бракованный Тесак

Глава 12

Виталина

Я чувствую, насколько мне больно. Только, почему-то совсем не страшно. Мозг генерирует последнее воспоминание, словно бы я вылетела из мотоцикла еще до столкновения с машиной, потому что… меня выбил из седла Егор, и его объятия и дарят это полное спокойствие перед неизвестностью. Только это ведь невозможно. А затем наступает кромешная тьма.

В себя прихожу под странный гул и треск. Голова раскалывается, еще и непонятный, но сильный шум вокруг. Что происходит? Тело, в буквальном смысле, сковано настолько, что я не могу даже рукой пошевелить. С большим трудом открываю глаза и… передо мной какая-то белая пелена. Я что, умерла? Это ад? Все правильно, это именно то, что я заслужила, дура! Мозг отчаянно пытается выключить тело, которое хочет встать и куда-нибудь уйти.

— Смотрите, она в себя пришла! — слышится где-то на задворках сознания чей-то голос, который становится громче. — Девушка, лежите спокойно, дышите. Все хорошо. Перестаньте дергаться.

— Ага, лежите, дышите, еще скажите, что вы доктор, а не дьявол, — отзывается так и не отключившийся организм.

— Вы находитесь внутри капсулы аппарата магнитно-резонансной терапии, МРТ сокращенно. Мы сейчас сканируем ваш организм на предмет внутренних повреждений. Помните: мотоцикл, авария? — медленно растягивая слова, произносит мужчина.

Я что, совсем дура что ли?! Разумеется, я все помню! Так, значит, я не умерла? Очевидно нет. Пробую пошевелить пальцами на ногах и, о чудо, я их чувствую! Значит, ходить буду. Руки, хоть и затекли, но тоже ощущаю. Ура, я и писать смогу! Только голова почему так раскалывается, зараза?! И тело болит настолько, словно меня ногами били!

— Вам очень повезло, что муж вас с мотоцикла сбил. Потому что тогда бы пришлось ваше тело по частям собирать, прям как байк. А так, всего лишь обошлись ударом на скорости об асфальт, ну и легким столкновением с автобусом, большую часть удара от которого, принял на себя ваш муж. Вот там, конечно… Эй, девушка, лежите спокойно!

Нет. Нет. Нет! Этого ведь не может быть! Егор же должен быть в порядке? Да и откуда он мог взяться около мотоцикла? Он ведь в здание уходил — я видела! Может это и не он вмешался? О каком спокойствии теперь мне могут говорить эти докторишки?!

— Немедленно выпустите меня! — буквально бьюсь внутри и понимаю, что меня просто пристегнули к кушетке. Конкретно так, сволочи! — Я хочу увидеть мужа!

— Ну, что ты за человек такой, Осечка, — бурчит из динамиков голос Тесака. Слава Богу, живой! — Лежи давай, смирно. Пока я буду смотреть, есть ли где-нибудь в твоей черепушке мозг!

— Ты как? — тихо спрашиваю, даже без надежды, что меня услышат.

— Виталина, я тебя прошу пять минут потерпи, молча, тихо, спокойно, — как — то устало отзывается Гробников. — А потом, когда мне скажут, что мозг у тебя все-таки есть, и он, даже, не пострадал, я надеру твою задницу так, чтобы больше ты в сторону мотоциклов даже дышать не захотела.

Сразу же вытягиваюсь, словно по струнке. Почему-то, уже и шум меня абсолютно не беспокоит, как и белый, хм, потолок внутри этой капсулы. Да и, как-то, заканчивать эту процедуру не хочется. Хорошо тут, вполне себе удобненько, почти и не тесно. Подумаешь, капсула. Ну и что, что привязана — зато никуда не упаду! И плевать, что как бы и некуда, мало ли. Я бы еще чего проверила, на всякий случай. Несколько раз желательно, чтобы наверняка ничего не упустили. А то знаем мы эту медицину… К тому же, говорят, это и не вредно особо-то. Главное, чтобы Егор остыть успел. Хотя… Что там врач про байк сказал? По частям?! Ой, дурааа! Я же никогда не расплачусь за этот мотоцикл! Тесак точно меня убьет!

— Ой, а мне что-то спину тянет, можно еще спину посмотреть? — верещу, вдруг ощущая движение.

Вот бы в поликлинике так очереди двигались, как меня только что обследовали!

— Уже, Осечка. От судьбы не убежишь, — беззлобно усмехается Гробников и меня отпускает. Я ему верю. Верю, что не причинит мне боли, потому что он… меня спас.

Успокаиваюсь окончательно, когда выезжаю на кушетке наружу из капсулы и в глаза бьет яркий свет. Требуется немного времени, чтобы проморгаться.

— Виталина Адамовна, как вы себя чувствуете? Головная боль, головокружение, тошнота? — раздается над головой смутно знакомый женский голос. — Мы не выявили ничего криминально. Некоторое количество ушибов и, пожалуй, все.

— Теть Лида? — пробую встать, опираясь на протянутую женскую руку. — Ой, простите, Лидия Степановна, кажется? Мы что, в детской больнице? — резко спрыгиваю на пол, и даже принимаю устойчивое положение, осматриваясь. Вот она, злосчастная капсула, а вот стеклянное окно, в котором торчат рожи врачей и… Егор! — делаю рывок в сторону двери, только меня перехватывает женщина.

— Память в порядке, рефлексы в норме, — крепко удерживает меня за руку. — Подожди минутку, тапки дам и кофту накинуть, замерзнешь ведь.

Только теперь понимаю, почему мне так некомфортно: босые ноги, под которыми ощущается линолеум, и ночнушка из жесткого хлопка.

А почему я не в своей одежде? И кто меня переодевал? Неужели хотя бы тонюсенькие носки дать человеку не судьба? Или я не человек? И почему меня без сознания вообще в капсулу запихнули?

Видимо, на моем лице слишком много эмоций, потому что Лидия Степановна добродушно улыбается и берет под руку.

— Чувствую, вопросов у тебя много, — женщина осторожно разворачивает меня к выходу, но сдвинуться с места не дает. — Давай в кабинете переговорим, чаем угощу, китайским, копченым. Спорим, ты такой ни разу в жизни не пила?

Даже, если бы я хотела поспорить, кто ж мне даст? Уж точно, не ловкая тучная тетка, которая подбегает с красными шлепанцами и цветастым халатом и шустро упаковывает меня в них, пока Лидия, как ее там, Степановна, заговаривает мне зубы.

Когда снова бросаю взгляд на стекло, то Егора уже не наблюдаю. Дергаюсь в сторону двери, но крепкий захват Лидии не позволяет сдвинуться с места.

— Давай обойдемся без резких движений, а? Ты, конечно, барышня крепкая, как оказалось, но поберечь себя стоит после таких-то приключений!

На мгновение мне даже кажется, словно женщина восхищена мной и угоном мотоцикла со всеми вытекающими, однако, стоит перевести взор на ее лицо, как я вижу хмурую и строгую даму неопределенного возраста.

— Идем! Надо аппарат освободить, — наконец ослабляет хватку врач и следует к двери, приглашая меня за собой. — Знаешь, какая на него очередь?! — Не знаешь! А я вот тебе расскажу: каждый день с восьми тридцати до девяти вечера расписан, а тут ваша шальная парочка!

— А Егор, он… — осекаюсь, тревожно поглядывая в пустое окно.

— Будет жить, остальное — врачебная тайна, — ровным голосом произносит вредная женщина.

Охренеть, блин! Это что за шизоид у меня вместо пусть и фиктивного, но мужа?! Теперь уже сама дергаю Лидию за руку, вынуждая остановиться.

— То есть, ему обо мне вы все рассказали, а в обратную сторону эта связь не работает?! — едва сдерживаюсь, чтобы не сорваться на крик.

— Ты была без сознания, не могла за себя сама решить. К тому же, у тебя, как экстренный контакт внесен в документы муж, — вырывает руку и кладет обе ладони мне на плечи женщина, заглядывая в глаза. — У него же — вписан Андрей Леонидович Османов. Поэтому вы здесь. Потому что мой племянник сорвался к месту ДТП и позаботился о вас обоих.

И снова моя жизнь пересеклась с Османовым. Так странно. А еще неприятно колет где-то в области груди от осознания, что мне Егор не доверяет. По крайней мере не настолько, чтобы…

— Не надумывай себе лишнего, девочка, — прерывает поток мыслей голос Лидии Степановны. — Такие, как твой Гробников, мой племяш, если любят, то до последнего вздоха. А иное и не важно.

— При чем тут любовь?

— То, что сделал для тебя Егор, не каждый сделает для своего ребенка или матери.

Ну да, он мне спас жизнь. Но разве, не в этом его работа?

Когда мы выходим из аппаратной в предбанник кабинета, Тесака я не наблюдаю. Врач же — решительно тянет меня за собой. Вскоре меня заталкивают в небольшую контаушку, где располагаются: стол около окна, кушетка у одной стены, умывальник, небольшой холодильник и шкаф — у другой.

Меня не слишком деликатно усаживают на жесткое сидение, и я сразу же своей многострадальной задницей испытываю целую гамму ощущений. Отнюдь не приятных. Хотя, пожалуй, голова болит сильнее. И еще плечо тянет, левое. Неужели Егор действительно рисковал своей жизнью, чтобы спасти непутевую меня? Он обещал, да, контракт, — тоже понятное дело. Но… Дурак! Чтобы я делала, если бы он… погиб?!

Несдержанно всхлипываю и до крови прикусываю губу, чтобы переключиться с гадких мыслей на боль и привкус железа во рту.

— Ничего, сейчас подлатают твоего мужа и поедете домой, — щелкает кнопку на чайнике, расположенном на столе, Лидия Степановна. Никогда не смогла бы работать врачом. И дело совсем не в людях, а в том, что они имеют свойство смертельно болеть или вообще, — умирать. И как подобное можно сообщать с таким хладнокровием, словно булку хлеба уронили? А родственники? Женщина же предо мной совершенно спокойна, в то время, как внутри меня все клокочет от неизвестности. — В больнице все равно его не закрою — плавали, знаем. Уколы ставить умеешь?

Какие уколы? В смысле подлатаем? Что значит, — откажется от госпитализации? С ним все настолько плохо?! Неозвученных вопросов в голове становится все больше и больше, а паника меня накрывает все сильнее. Какой-то странный туман окутывает разум, а голос Лидии Степановны становится все тише и неразборчивее. Кажется, женщина трясет меня за плечи, только мне уже все равно, потому что темнота накрывает с головой.

— Ну что ты за человек такой, Осечка? — ворчит где-то вдали Тесак. — То шило в жопе, то обмороки. И ведь даже на цепь не посадишь — больно нежная орхидея.

— Сам ты, ахинея, — бурчу в ответ.

— Вам бы обоим в больничке полежать, — словно трель врывается в голову голос врача.

— Если ты нас положишь в одну палату, ей — кранты, — не слишком бодро отзывается Егор. — А разные апартаменты мне не по душе. Даже в больнице. Дома у Виты всяко больше шансов на выживание.

— Да кому ты гонишь, парнишка?! — едва ли не взрывается Лидия Степановна. — Как будто я тебя не знаю, какой ты. Вся твоя хваленая маскировка пошла прахом вместе с этим браком. Так что…

— Я пока еще согласен на список назначений, Лид, — перебивает женщину Гробников. — Потом все уколы уйдут в твою, пардон, задницу. Ты ж меня знаешь.

Какие у них высокие отношения, однако! Стоп. А откуда, к слову, такое отношение взялось? Это вообще нормально? Она же — тетя его друга! Да и разница в возрасте, наверное…

— Осечка, я вижу, что ты уже в себя пришла, пар из ушей валит, лишнее надумываешь, — устало звучит голос Егора, который в пух и прах разрушает все мои мыслительные процессы.

Становится плевать на его общение с этой Лидией. Очень хочу открыть глаза и увидеть мужчину живым и невредимым, только веки никак не поддаются, — на них словно булыжники сверху положили.

— Не торопись, Виталина, это нормально, головой ты, все же, приложилась прилично. Плюс стресс, — совсем близко спокойно проговаривает врач. — Капельница докапает и станет легче, домой поедете. Как раз, Андрей приехать успеет.

Какая капельница? Однако, прислушиваясь к своему телу, к собственному удивлению осознаю, что в правой вене испытываю легкий дискомфорт, зато мою ладонь ласково поглаживают мужские пальцы.

А потом голос женщины исчезает и негромко хлопает дверь.

— Я не сержусь за байк, Виталина, — тихо, но как-то болезненно чеканит слова Егор. — А вот твое нелепое безрассудство… Ты что, попросить не могла? Я бы место нашел, показал, что и как. Или тебе настолько претит жизнь со мной? Так фиктивно же все, и не надолго. Это я тебе обещаю. Костьми лягу, но найду твоего этого маньяка, чтобы дать тебе свободу. От меня.

Почему-то слова, которые как бы должны были принести облегчение и, вероятно, удовлетворение, заставляют мои глаза потечь. Я чувствую, как по щекам стекают одинокие слезинки, которые тут же припечатывают чужие прохладные пальцы.

— Не бойся, эта история для тебя останется без последствий, — все так же ровно продолжает Тесак. — Все вопросы с ДТП мои друзья уже уладили, пока тебя здесь просвечивали на предмет повреждений. Работу потом новую найдешь, хотя, я могу несколько готовых вариантов предложить. А брак наш… Думаю, мне хватит пары недель распутать этот загадочный клубок. При условии, что ты ни во что не влезешь, разумеется.

Мне становится еще грустнее и обиднее, как-то. Почему за меня снова кто-то что-то решил? Прикладываю нечеловеческие усилия, чтобы чуть вывернуть руку и ухватить мужскую ладонь, которая слегка вздрагивает, словно от неожиданности, но позволяет моим пальцам соприкасаться с ней.

Становится так тихо, что я отчетливо слышу учащенный стук собственного сердца. Слез становится как-то больше, а тело — чуть более податливым. Не без труда сглатываю ком в горле и чуть приоткрываю рот, чтобы прохрипеть короткое:

— Прости.

— Не надо, — слишком быстро отзывается Гробников. — Ты просто девушка, которой захотелось встряхнуться. Я понимаю. Я должен был подумал об этом. Произошедшее полностью моя вина. Не плачь.

Он думает, что я извинилась за мотоцикл?! Мужлан, гребаный! Да я же… А он… Гад! Сволочь! Ну, я только глаза открою. Вот как встану с этой сраной кушетки, как сниму тапок — да по голове ему! Тесак и есть! Машина бездушная!

— Ну, что тут у нас? — слишком бодро и резко раздается знакомый голос. Почему — то, именно сейчас Андрей у меня ассоциируется с вечно позитивной мордой, которая всех раздражает. — Ого-го! — восклицает удивленно Османов. И мне тоже отчаянно хочется посмотреть на то, что так сильно удивило мужчину.

Даже не знаю, что меня поражает сильнее: вдруг поддавшиеся веки, или перекошенное лицо Андрея с квадратными глазами. Довольно легко поворачиваю голову на бок, чтобы перевести взгляд на Егора, но из-за движения мое зрение становится расфокусированным. Некоторое время под звуки угнетающей тишины, я старательно моргаю, чтобы наконец увидеть Тесака…

Его лицо с несколькими ссадинами и кровоподтеками, даже смуглая кожа кажется непривычно бледной. Только мужчину это совсем не портит — делает еще более привлекательным и мужественным. Кончики пальцев аж начинают зудеть от острого желания легонько прикоснуться, чтобы действительно проверить, что он — живой.

Скольжу взглядом ниже и натыкаюсь на частично обнаженный торс. Частично — потому что он почти полностью — перебинтован. В одном месте даже проступает багровое пятно. Боже мой! Я даже пытаюсь сесть, только Егор прижимает меня свободной рукой к кушетке, не позволяя рыпнуться.

— Капельница, — бурчит Гробников, сурово стреляя в меня глазами. Мне кажется, из него вышел бы отличный снайпер. Почему в защитник пошел? Дура! Чтобы не отнимать жизни, а сохранять, — это же элементарно! В этом весь Егор, такой заботливый, добрый. И, вот, сейчас подле меня, охраняет, сидит…

В инвалидном кресле.

— Здец! — слетает с моих губ. Господи, что же я наделала своей “шалостью”?!

— Полностью с тобой согласен, — без намека на былую веселость раздается голос Османова.

Только мне плевать на Андрея и его мнение, потому что играет роль лишь один пристальный взгляд, так не подходящих Егору, карих глаз. А в нем я читаю… сожаление?!

— Что вы на меня так вылупились, словно на кошака, что мимо лотка гадит?! — рявкает Гробников, переключаясь на Османова. — Все со мной нормально, но пока Лида рядом крутится, с кресла лучше не вставать. Не хватало еще поймать укол и открыть глаза пристегнутым к кушетке в отделении интенсивной терапии, например.

У меня внутри все неприятно сжимается, и даже не помогает осознание того, что Егор может ходить, а коляска — просто перестраховка. Потому что весь его внешний вид говорит, как минимум, о крайне болезненном состоянии. О максимуме и думать не хочу. Ну почему я такая дура?!

— Осечка, хватит уже тут сырость разводить, — устало произносит Тесак, бросая взгляд на меня. Затем я чувствую, как дискомфорт в руке исчезает, но ему на смену приходит влажная ватка, которая, буквально, секунду щиплет маленькую ранку от прокола. — Согни локоть.

Все происходящее дальше напоминает фантазию душевно больного извращенца, однако, к счастью, спустя часа три, наверное, уже глубокой ночью, мы все-таки оказываемся с Егором наедине в моей квартире.

Избегая любого телесного контакта со мной, мужчина шаткой походкой направляется в зал, одной рукой прижимая объемный пакет к груди, а другой — опираясь о стены.

Очень хочу помочь, поддержать, но боюсь быть неправильно понятой. Ведь сейчас, глядя на Гробникова, меня одолевает отнюдь не жалость или чувство вины. Меня всю буквально распирает от какой-то щемящей нежности, которой я маниакально хочу окутать этого мужчину. Только… Так и не решаюсь. Стою истуканом и жду, когда же Егор скроется в дверном проеме.

И как только это происходит, с большим усилием выжидаю еще минуту, и лишь после этого влетаю в комнату, следом за мужчиной.

— Ты… кушать не хочешь? — неловко ляпаю первое, что приходит в голову. — Я бы сейчас навернула жареной картошки. Только для себя одной так запариваться лень, — тараторю, исподтишка рассматривая Тесака, который пытается сесть на диван. Все-таки рано вошла. И его смущаю, и помочь не могу, потому что такие мужчины никогда не примут помощь от женщины.

Не издавая ни единого звука, Тесак продолжает заниматься своим делом, плотно стискивая свои зубы. Что же с ним произошло? Нет, не так. Какие последствия повлекло мое желание прокатиться?

— А, хочешь, у меня в загашнике пельмени лежат, мама лепила?! — прикрываю глаза и продолжаю балаболить. — Не уверена, что у нас найдется сметана, все-таки, ты более ответственный домохозяин, в отличие от меня, но я могла бы…

— Что? Сбегать? — довольно резко отзывается Егор. — Одна? Ночью? Ты, мля, шутишь так? Или реально ничего не догоняешь?! — срывается на крик мужчина, а я распахиваю глаза и буквально упираюсь взглядом в перебинтованную грудь.

И когда он успел подойти? Ведь почти на диван уже сел. А я, при этом, ни звука не слышала. Сразу начинает казаться, что я совершенно беспомощная и убогая.

— Сос… — мямлю. — У соседки попросить.

Все же, даже в нашем кончелыжном подъезде обитают и нормальные люди. Не только всякие там бешенные неадекватные кошатницы. Я, вот, например. И рыжая Лиля с блондинистым Алексом — чудаковатая парочка студентов со второго этажа.

— Увезут. Шоб мне до пенсии не дожить. У-ве-зут, — подражая роли Панаса Петровича наигранно шамкает Тесак.

(Прим. автора: Панас Петрович — персонаж горячо любимого автором фильма “Королева бензоколонки”.)

— Подведешь ты меня когда-нибудь под монастырь, Осечка. — Гробников тяжело вздыхает, словно на его плечи падает тяжелый груз. — Может, замуж тебя выдать, а?