Черный крест

ОТ АВТОРА

Когда вышло первое издание этой книги» в письмах, на читательских конференциях часто задавался один и тот же вопрос: «Что в «Черном кресте» выдумано, что было в жизни?»

«Саша — это я, его история — моя жизнь», — написал в газету молодой человек, бывший сектант.

Может быть, это и так, но я, автор повести, никогда его не встречал, с судьбой его не знаком.

Повесть — не очерк и не корреспонденция. И, конечно, не протокол следователя. Напрасно искать в ней географические приметы места действия, конкретные паспортные данные о ее персонажах, протокольную точность сведений о поступках и событиях. Все это читатель должен помнить.

Нельзя забывать и другое. В литературном произведении нет ничего «выдуманного», «придуманного». Повествование построено на фактах реальной жизни. Они осмысленны, обобщены, если нужно — переработаны и дополнены. «Черный крест» — не исключение.

Я понимаю, что тому, кто честно посвятил религии жизнь свою, знать правду горько, порой — больно.

Но правда есть правда.

Глава первая ГДЕ-ТО ЗА ЭЛЬБОЙ

Ехали молча. Все было условлено и предусмотрено заранее. Знали они друг друга давно, в лишних словах не нуждались.

Когда город скрылся, задернутый угрюмо-серым покрывалом тумана, начался дождь. Соприкасаясь с мокрым бетоном, колеса автомобиля шипели. На скорость машины дождь не влиял — автострада была отличной. Всего два года назад она звалась «имперской», играла важную роль в военных планах Гитлера. А почти год назад здесь промчались американские танки.

По обеим сторонам автострады мелькали хутора, маленькие городки с острыми черепичными крышами домов. Дома выглядели насупленными, невеселыми. Большинство живущих здесь примирилось с позором поражения; кое-кто ждал перемен, иные затаили злобу.

Тополевая аллея вела от шоссе к зданию кокетливой двухэтажной виллы.

— Черт! — сказал Приходько. — Даже тополя здесь другие.

— Почему? — удивился капитан Клайд.

— Не знаю, — искренне ответил Приходько.

— Есть письмо из Киева? — спросил Клайд, разгадав невысказанные мысли.

Майор ответил не сразу. Серые глаза его потемнели.

— Есть. Дом сгорел — бомба попала. Жильцы разбрелись кто куда. Из адресного бюро ответили, что Приходько Алина Сергеевна с сыном Анатолием не значатся.

Клайд молча вытащил сигареты, протянул спутнику.

— Спасибо, — сказал Приходько, — но я лучше закурю свои. Никак не могу привыкнуть к американским, у них совсем другой вкус.

— Привычка много значит, — согласился Клайд. — Когда-то я любил трубку и не терпел сигарет.

— Жена дважды заставляла меня бросать курение… Потом я начинал снова.

— Таковы все жены, — усмехнулся американец. — Джоан сразу после свадьбы потребовала, чтобы я бросил играть в покер. Пришлось подчиниться…

— А я играл в преферанс — иногда.

— У нас распространен бридж… Вернемся по домам, вы приедете ко мне в гости. Моя дочка и ваш парень подружатся.

— Да… Они могли бы стать друзьями…

— Они станут друзьями, — поправил Клайд.

Наступила пауза.

Крупные капли дождя с силой ударялись о ветровое стекло.

— Мало ли как бывает в жизни, — задумчиво сказал Приходько. — А я вот никогда не пробовал курить трубку… Не нравится…

Клайд скосил глаза на сидевшего рядом Приходько: черты лица резкие, как бы вырубленные сильными и точными ударами, меткий взгляд серых глаз, коротко остриженные волосы. Правую щеку пересекал большой шрам, полученный в штыковой схватке под Новгородом. Однако боевой знак не портил лица; наоборот, после знакомства с майором казался даже привлекательным.

Почувствовав на себе взгляд спутника, Приходько повернулся к Клайду:

— Скоро?

В беседу вступил шофер:

— Сейчас заворотим, товарищ майор.

— Вот, — показал Клайд, когда миновали группу деревьев перед развилкой дороги.

— Что ж, — заметил Приходько. — Дом, как дом.

Дом, действительно, был как дом — не хуже и не лучше других: двухэтажный, с высокой крышей, маленькими стрельчатыми окнами. Но почему-то сердце Приходько тоскливо сжалось. Майор нахмурился, насупил брови, пробормотал под нос что-то сердитое.

Когда машина заурчала у подъезда, в окне второго этажа мелькнул силуэт, плохо различимый сквозь тусклое стекло, и сразу исчез.

Машина остановилась. Офицеры вышли из автомобиля. Дверь в дом была заперта.

Приходько нажал белую кнопку звонка. В глубине дома раздалось глухое неприятное дребезжание. Никто не откликнулся.

— Начинается, — негромко, больше себе, чем спутнику, сказал Приходько. Позвонил еще раз, еще, крепко нажимая белую пуговку, будто она в чем-то виновата.

Сгущались сумерки. На шоссе замелькали включенные фары автомобилей.

Подобно большинству украинцев, Приходько обладал хорошо развитым чувством юмора, которое не раз выручало в затруднительных обстоятельствах. Помогло оно и сейчас. Неожиданно майор громко произнес на немецком языке:

— Послушайте, неужели вы всерьез надеетесь, что мы так вот потопчемся-потопчемся и вернемся к себе ни с чем?

Человек, который стоял по ту сторону двери и подслушивал, умел быстро соображать, оценивать обстановку и принимать решение. Не успел Приходько закончить свою тираду, как дверь распахнулась. На пороге стояла высокая, полная женщина, одетая, если так можно выразиться, в «форменный костюм» монахинь ордена «Сердца Иисусова»: длинное до пят черное платье, на голове — капор — не капор, чепец — не чепец, в общем, сложнейшее сооружение из белого, жестко накрахмаленного полотна. Сооружение это закрывало лицо.

— В чем дело? — не здороваясь, спросила она, но не по-немецки, а на английском языке. Голос монахини напоминал звонок, который только что глухо дребезжал в тишине дома. Неприятный, безжизненный, он как бы доносился из глубины головного убора.

— Здравствуйте, — с ехидцей, понятной только очень внимательному наблюдателю, сказал Приходько. — Как поживаете, фрейлейн Блау?

Монахиня сделала шаг назад. Из-под капора сверкнули злые глаза. Очевидно, она не рассчитывала, что майору знаком язык, на котором она обращалась к прибывшим, а еще больше удивило и встревожило то, что им известно ее настоящее имя.

— Меня зовут сестрой Агнессой, — быстро справившись с волнением, сказала монахиня, перейдя на немецкий язык.

— Пусть так. Пока пусть остается так. Каждый может себе выбрать то имя, которое ему по вкусу… Но придется ли оно по вкусу другим?

Вопрос Приходько был чисто риторическим и остался без ответа.

Слово «пока», произнесенное, впрочем, без всякого нажима, тем не менее не прошло мимо внимания монахини.

— Вы… зайдите, — приглашение далось Агнессе с трудом. — Здесь разговаривать удобнее.

— Вот как! Что ж, воспользуемся вашим «любезным» разрешением.

Клайд, который не терпел «джерри»[1] и не считал нужным с ними церемониться, шагнул первым, заставив монахиню посторониться, Приходько вошел следом.

— Итак, что вам угодно? — спросила Агнесса, когда все трое очутились в вестибюле — пустом, холодном, с однотонно выкрашенными стенами. У Приходько сжалось сердце, когда он подумал о детях, которые вынуждены жить здесь. Дождь, сумерки, тоска по родине, холодный пустой вестибюль, женщина в черном монашеском платье, глухой и дребезжащий голос — все сливалось в одно ощущение ночного кошмара.

— Вы знаете, чего мы хотим, — сказал Приходько. — Прежде всего — осмотреть приют. По нашим сведениям, в нем находятся дети советских граждан, во время войны угнанных в Германию и здесь погибших.

— Никаких русских детей у нас нет, — быстро ответила Агнесса.

— Постараемся убедиться сами, — решительно произнес майор.

— Но мы должны получить разрешение от… — начала Агнесса.

— Вот оно. — До сих пор молчавший Клайд вынул из кармана документ. Развернул, протянул Агнессе.

Монахиня с удивлением посмотрела на американского офицера, взяла документ. Читала долго, видимо, соображал, как быть дальше. Перевернула, так же внимательно оглядев обратную сторону.

— Ну, убедились? — резко спросил Приходько, которого поведение монахини начинало бесить.

Агнесса зло блеснула маленькими глазками, которые выглядывали из-под капора, словно звереныши из клетки.

— Где столовая? Мы обождем детей там. Вы приведете их к нам через пять минут. Поняли?! — строго отчеканивая каждое слово, произнес Приходько, которому надоело соблюдать вежливость с бывшей фрейлейн Блау.

Не обращая больше внимания на Агнессу, отворил ближайшую дверь. За ней открылся длинный плохо освещенный коридор. Свет тусклой лампочки сочился, как ржавчина.

Офицеры и шагавшая широким строевым шагом Агнесса из коридора попали в двусветную высокую залу. За окном совсем стемнело. Мокрая ветка дуба шарила по оконному стеклу, как рука слепого, который ищет что-то, и, не найдя, вновь и вновь повторяет бесплодные попытки. Стены залы на высоту человеческого роста были выкрашены серой, а выше — белой больничной краской, холодной и неприятной. О больнице напоминал и запах дезинфекции, смешанный еще с каким-то — устойчивым, тошнотворным. Приходько вспомнил: так пахло немецкое средство против вшей. Желтые пачки его с крупным изображением омерзительного насекомого всегда валялись в отбитых у фашистов блиндажах и окопах.

Длинный и узкий стол тянулся вдоль комнаты. Клайд сел у стола. Приходько последовал его примеру и повелительно повторил:

— Через пять минут дети должны быть здесь.

— Слушаюсь! — Строгий тон подействовал: сестра Агнесса сделалась откровенно подобострастной. Она даже попыталась сложить губы в поганенькую улыбку, а глаза оставались неизменными — два злобных зверька. — Будет исполнено, господин майор, — проговорила она, уходя.

— Да-а! — В это коротенькое словечко Клайд вложил все свои впечатления и от разговора с Агнессой, и от самой монахини, и от обстановки, которая сейчас окружала офицеров.

— Вот именно, — подтвердил Приходько. Он и капитан отлично понимали друг друга. Особенно сейчас, когда душу охватывала тоска.

— Приют есть приют, — после паузы сказал Клайд. — К тому же, недавно кончилась война.

— У нас — другие, — коротко ответил Приходько.

— Знаю, — согласился Клайд. — Когда я был в Советском Союзе в тридцать девятом, я посетил несколько ваших детских домов…

Дверь, в которую вышла сестра Агнесса, распахнулась, послышался легкий шелест. Не шум шагов, не веселый топот маленьких детских ножек, а именно шелест — робкий, опасливый, неуверенный, как будто дети все время помнили, что шагают по чужой земле, где каждый может их обидеть и не у кого попросить защиты. От этого звука Приходько проглотил комок, который вдруг подступил к горлу, задышал тяжело и часто. Шрам на его щеке порозовел.

Их было около тридцати — только мальчики разных возрастов. Светлые и темные головки острижены наголо, глаза опущены. Стандартные костюмчики, то ли солдатского, то ли арестантского образца, делали ребят похожими друг на друга. Вела детей пожилая монахиня, в конце шествия возвышалась могучая фигура Агнессы.

Все теми же шелестящими шагами дети прошли мимо стола и выстроились вдоль стены. Агнесса и вторая монахиня стали по краям ребячьей шеренги.

— Это все уроженцы Прибалтики, господин майор, — объяснила Агнесса. — Я беседовала с ними. Только прибалты… Впрочем, — добавила, как бы случайно вспомнив, — есть один или два из Галиции.

— Я последую вашему примеру и тоже поговорю с ними, — сказал Приходько. — Может, кто-нибудь из них знает русский язык.

— О, все! — бодро ответила Агнесса понимая, что лгать глупо. — В Прибалтике русский язык был широко распространен еще до революции.

— Ясно, — кивнул Приходько. — Благодарим за объяснение. — И продолжил на русском языке: — Здравствуйте, ребята!

Никто не ответил.

— Так… Ну, вот ты, малыш, иди ко мне… Иди, иди, не бойся.

Мальчик лет десяти, к которому обратился Приходько, растерянно глянул на Агнессу, спрашивая разрешения. Она отвела глаза в сторону. Мальчик не вышел из шеренги.

— Подойди, подойди, не робей, — подбадривал Приходько.

Мальчик сделал неуверенный шаг. Другой. Третий…

Монахиня на том конце шеренги чуть подалась вперед. Приходько заметил ее движение и сообразил: она знает русский язык, будет прислушиваться к беседе. Переглянулся с Клайдом. Тот сделал утвердительный знак — маневр монахини не прошел мимо его внимания.

— Вы, как вас там! — Сказав это по-русски, Приходько взглянул в упор на монахиню. — Можете подойти ближе и слушать здесь.

Та невольно шагнула вперед, потом спохватилась, сделала вид, будто слова Приходько остались ею непонятыми.

— Не хотите? Ваше дело…

Сразу забыв о ней, майор повернулся к мальчику. Положил ему руку на плечо. Глаза ребенка вспыхнули. Худой, тонкий, как былинка, он весь потянулся к незнакомому человеку. Приходько понял, что творится в одинокой ребячьей душе, понял, как живется здесь. Шрам на щеке майора багровел.

— Так, — это словечко Приходько особенно часто употреблял, когда волновался. — Фамилия твоя, малыш?

— Ка́лмыкофф, — ответил мальчик, делая ударение на «а». — Алек Ка́лмыкофф.

— Значит, Саша Калмыков. — Приходько поправил его, перенеся ударение на «ов». Затем на немецком языке обратился к Агнессе: — Александр Калмыков — типично латышские имя и фамилия, а? Или эстонские? Литовские?.. Что же вы молчите?

Не дождавшись ответа, впрочем он и не надеялся, что монахиня ответит, продолжал беседу с мальчиком.

— А папу своего ты помнишь?

Мальчик потупился. Из глаз его вот-вот брызнут слезы.

— Нет… Не помню.

— Посмотри на меня. На нем была такая одежда, как на мне?

Выпуклый мальчишеский лоб пересекли три не детские задумчивые морщинки. Саша долго смотрел на майора. Тихо ответил:

— Нет, господин офицер, не такая.

— Не надо называть меня «господин офицер»! — Приходько ласково привлек мальчика к себе. — Говори «дядя Вася». Ладно?

Воротник Сашиной рубахи расстегнулся. На тонкой ключице мальчика майор увидел большую родинку.

Приходько вынул из планшета несколько фотографий солдат и офицеров в довоенной форме. Взяв фотографии, показывал мальчику одну за другой:

— А может он был одет так? Или так? Так?

Саша смотрел долго. Очень долго. В большой комнате царило молчание, и человек, находившийся по соседству, вряд ли подумал бы, что здесь кто-то есть, тем более — дети. Даже дождь перестал барабанить в окно.

— Вот, — взволнованно и радостно выдохнул Саша. — Вот костюм моего папы.

Он показывал на фотографию молодого офицера с двумя «кубиками» на петлицах гимнастерки. Потом добавил:

— И пилотку такую носил…

Без всякой связи с предыдущими словами вспомнил:

— Мы по реке катались. Больша-а-я.

Он задыхался от волнения и нахлынувших воспоминаний, от образов, которые принесла маленькая детская память: добрые руки отца, глаза его, широкая река, мать смеется, и смех ее звенит в ребячьем сердце. Было? Когда? Где? Или не было?! Может, это сон, мечты, а действительность — длинные коридоры приюта, сестра Агнесса, карцер в бетонированном бункере, горькие слезы ночью под подушкой?!

— Я тоже до воины — лейтенантом… — тихо сказал Приходько.

Совладав с собой, повернулся к Агнессе, заговорил подчеркнуто спокойно, сухо, официально:

— Итак, что мы установили? Мы установили: мальчика зовут Александр Калмыков, он — сын советского армейского офицера, перед войной жил в городе у реки. Верно? — внезапно обратился он ко второй монахине. Та, опять застигнутая врасплох, подтверждающе кивнула. — Хорошо, что при беседе присутствовала ваша товарка, знающая русский язык. Вы предусмотрительны.

Злые зверьки — глаза Агнессы — показались из-под капора и исчезли.

— Так. Что же дальше, Саша?

Мог ли ответить на этот вопрос ребенок, которому война принесла столько горя? Будь он постарше, он бы запомнил взрывы бомб и отблески ночного пожара на стенах горящего города, торопливый поцелуй отца перед последним расставанием, слезы матери. Были еще и еще ночи и дни в грохоте, дыму, остром запахе взрывчатки, был огонь со всех сторон, предсмертные крики, гудящее небо, с которого падали бомбы. Потом — рыдания матери, чужие люди в чужой форме, вагон, стучащий вагон, голод, холод, горькие материнские слезы. А еще потом — это Саша запомнил почти отчетливо — станция железной дороги, вопль матери: «Сынок! Родной мой!» и выстрел… Дальше: лагеря, бараки, колючая проволока. Разные женщины брали его к себе, кормили, укрывали, стирали прохудившуюся одежонку. Матери среди них не было. Не было!

Что мог рассказать ребенок?! Что он помнил? Что он знал? Разум его не вместил глубины постигшего горя; память не сохранила грозных и ужасающих событий. Сестра Агнесса не сомневалась в этом, глазки ее уставились на Приходько с откровенным ехидством.

— Я… я не знаю, что было дальше, — горестно потупившись, ответил мальчик.

Другого ответа Приходько и не ждал.

— Так. Поговорим о другом. Ты учишься?

— Учусь.

— Чему же тебя учат? Например, какие ты знаешь страны?

— Америка, Англия, Германия, Франция…

— Правильно. А про Советский Союз ты знаешь?

— Знаю. Про Россию. Россия была большая страна. Теперь там захватили власть безбожники, и бог очень прогневался на Россию. В России всегда холодно, там очень длинные ночи. Жители России носят лапти. Это такая обувь из коры дерева. Они эту кору и едят.

— Больше тебе про Россию ничего не известно?

— Ничего.

У Клайда вздрагивали пальцы. Чтобы скрыть это, капитан сунул руки в карманы.

Шрам на лице Приходько пылал, серые глаза стали совсем темными. Казалось, майор вскочит, закричит, сделает что-то решительное и страшное.

— Успокойтесь… Не надо…

Приходько гневно глянул на Клайда, но тотчас понял: совет продиктован дружескими чувствами. Перевел дух, помолчал, стараясь совладать с собой. Наконец, обратился к мальчику:

— Вот мы, Саша, и поговорили. Помни же: меня зовут дядя Вася, Василий Сергеевич Приходько. Я майор Советской Армии… Теперь становись на свое место, а ты, малец…

— Нет! — сделала шаг вперед Агнесса.

— Что «нет»?

— Продолжать беседу дальше дети не могут. Им пора на вечернюю молитву. Затем ужин и сон.

— Однако!.. — разом воскликнули Приходько и Клайд.

— Ничем не могу помочь. — В голосе монахини звучало откровенное и ехидное торжество. — В разрешении, которое вы мне предъявили, ничего не сказано о беседах в неурочные часы. А нарушить распорядок, тем более оставить детей без вечерней молитвы, я не могу. Это было бы преступлением перед богом, который доверил мне несчастных малышей…

— Столь вами любимых, — в тон ей закончил Приходько.

— Да, столь мною любимых, — твердо ответила монахиня.

— Доверил их вам не бог, а американская военная администрация, — вмешался Клайд, — и как ее представитель я…

Агнесса не дала ему закончить.

— Бесполезный разговор, господин капитан. Я подчинюсь только силе и немедленно сообщу куда следует, что советский офицер превышает свои полномочия… С вашей помощью…

«Если мы потребуем оставить ребят для беседы с нами, она начнет скандал, — подумал Приходько. — Монахине нужна придирка, чтобы оклеветать представителя советских репатриационных органов».

Поднялся.

— Тогда — до завтра. Завтра мы будем здесь и продолжим беседу. Будем в полдень, — а сам подумал: «Нагрянем часикам к восьми, как снег на голову».

— Пожалуйста, — коротко ответила Агнесса.

— До свидания, ребята. Будь здоров, Саша, — громко сказал Приходько. — Мы вернемся завтра.

Молчаливый свидетель беседы Клайд тоже попрощался с детьми. Вышли в вестибюль. Агнесса солдатским шагом проводила их до двери…

— Мне она не нравится. Она не бывшая нацистка? — спросил Клайд, когда сели в автомобиль.

— Что вы! — невесело улыбнулся Приходько. — Интересуют подробности?

— Да.

— Эльза-Мария Блау, уроженка швейцарского города Цюриха. Отец — хозяин отеля. Возраст ее — сорок шесть лет. Монахиней стала лет двадцать назад. Заправляла приютом, который был при монастыре «Сердца Иисусова»… Сразу после войны приехала сюда… Непонятно, по чьему приказу.

— Странно… Я доложу начальству, — коротко сказал Клайд.

Приходько вытащил пачку «Казбека», угостил спутника, закурил сам. Табачный дым помог успокоиться. Однако ч…