Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Одиннадцатая глава. Волк в овечьей шкуре

Решение было принято. На следующее утро я отправила официальное электронное заявление о расторжении брака. Юрист, рекомендацию которого нашла через знакомых, обещала, что повестка в суд придет Магомеду в течение недели.

Казалось, я должна была чувствовать облегчение. Но вместо этого внутри была лишь ледяная пустота и тревожное ожидание. Я знала — буря приближается.

Она пришла не с криками и угрозами, а в тихом, почти вежливом обличии. Вечером раздался звонок в домофон. Я посмотрела на видеоинтерком и замерла. На экране был не Магомед.

Это был его отец, Рашид-хаджи. Человек, которого в семье почитали как патриарха. Его седая борода, пронзительный взгляд и спокойное достоинство внушали уважение и страх.

Руслан, стоявший рядом, нахмурился.

— Не открывай. Скажи, что тебя нет дома.

— Я не могу, — прошептала я.

— Это Рашид-хаджи. Отказать ему — значит оскорбить не только его, но и всю его семью, все традиции. Это будет хуже, чем крикнуть Магомеду.

Я глубоко вздохнула и нажала кнопку разговора.

— Ассаламу алейкум, Рашид-хаджи.

— Ва алейкум ассалам, дочь моя, — его голос был ровным, глубоким, без тени гнева.

— Можно войти? Я пришел поговорить. Как отец.

Я посмотрела на Руслана. Он молча кивнул, его лицо было напряжено. Я открыла дверь.

Рашид-хаджи вошел в квартиру неспешно, окинул взглядом скромную обстановку, взгляд его на мгновение задержался на Руслане, но не выразил ничего, кроме легкой вежливой оценки.

Он был в традиционной папахе и темном чохане, и его присутствие казалось инородным в этой современной квартире.

— Прошу, присаживайтесь, — голос Руслана прозвучал собранно.

— Спасибо, сынок, — Рашид-хаджи мягко кивнул и опустился на стул у кухонного стола, положив руки на колени. Я села напротив, чувствуя себя школьницей на экзамене.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Айла, дочь моя, — начал он, и его слова падали, как тяжелые, гладкие камни.

— Мой сын совершил большую ошибку. Очень большую. Он ослеплен шайтаном гордыни. Я говорил с ним. Говорил жестко. Он плакал. Он сожалеет.

Я молчала, зная, что это лишь прелюдия.

— Но ты, — он посмотрел на меня, и в его глазах читалась не злоба, а нечто худшее — разочарование, — ты совершаешь ошибку еще большую. Ты рубишь дерево, под сенью которого должна была расти твоя семья. Ты выносишь сор на улицу. К чужим людям. — Он кивнул в сторону Руслана.

— Рашид-хаджи, я здесь не потому, что хочу позора вашей семье. Я здесь, потому что боюсь вашего сына. Он угрожал мне.

— Угрозы — это слова ветра, вырванные у человека в гневе! — его голос впервые зазвенел, но он тут же взял себя в руки.

— Он не поднимет на тебя руку. Я ему этого не позволю. Клянусь своим седыми волосами! Но то, что ты делаешь… это удар ножом в спину. Не только ему. Мне. Его матери. Нашему роду.

Он обвел рукой небольшую кухню.

— И ради чего? Ради этой конуры? Ради чужого мужчины, который тебе ничего не даст, кроме временного утешения? Ты думаешь, он женится на тебе? На разведенной? Нет, дочь моя. Он использует тебя и бросит. А ты останешься одна. Без семьи. Без поддержки. Без имени.

Его слова били точно в цель. Он говорил то, о чем я боялась думать.

— Вернись, — продолжил он, и его голос снова стал мягким, почти отеческим.

— Вернись домой. Даю тебе слово мужчины и мусульманина — он изменится. Я сделаю так, что он будет носить тебя на руках. Вы начнете все с начала. Забудете эту темную полосу. Родите детей. И мы все будем одной семьей. Сильной. Как и должно быть.

Он смотрел на меня с такой надеждой, с такой уверенностью в своей правоте, что мне захотелось кричать. Он не понимал. Он отказывался понимать, что «семья» для него и «семья» для меня — это разные вещи.

— Рашид-хаджи, — начала я, с трудом подбирая слова.

— Я верю вашему слову. Но я не верю ему. Я не могу вернуться к человеку, которого боюсь. К человеку, который предал мое доверие. Даже ради семьи. Даже ради вас.

Его лицо застыло, словно высеченное из камня. Доброта испарилась из его глаз, уступив место холодному, беспристрастному суду.

— Значит, ты выбираешь путь позора. Путь одиночества. — Он медленно поднялся.

— Я сделал все, что мог. Я пришел к тебе не как враг, а как отец, умоляющий сохранить семью. Ты отказала. С этого момента, Айла, ты не моя дочь. Ты — чужая женщина, пошедшая против воли рода. И не жди от нас больше ни помощи, ни пощады.

Он повернулся и вышел, не оглянувшись. Дверь закрылась с тихим щелчком, который прозвучал громче любого хлопка.

Я сидела, не двигаясь, глядя на пустой стул. Руслан подошел и молча положил руку мне на плечо.

— Он сказал «ни пощады», — прошептала я.

— Что это значит?

— Это значит, — тихо ответил Руслан, — что теперь они будут действовать не как семья, а как клан. И война перешла на новый уровень.

Во рту у меня было горько. Я только что потеряла последнюю нить, связывающую меня с прошлым. И впереди была только непроглядная тьма.