Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Четырнадцатая глава. Запах чужого духа

Прошло три недели с момента моего «возвращения». Три недели жизни в параллельных реальностях. Днем я была тенью, скользящей по квартире. Ночью — узником, прислушивающимся к каждому звуку за стеной.

Мы с Магомедом научились мастерски избегать друг друга. Казалось, мы достигли какого-то хрупкого, невыносимого равновесия.

Все изменилось в пятницу. Он вернулся с работы позже обычного, и с порода от него пахло не просто улицей или офисом. От него пахло дорогим, чужим парфюмом. Сладковатым, цветочным, абсолютно не мужским. И этим же запахом пропиталась его куртка, когда он небрежно кинул ее на стул в прихожей.

Мое сердце замерло. Это был не случайный запах из метро. Это был запах, который въелся в ткань. Запах близости.

Он прошел на кухню, не глядя на меня, и начал греметь посудой, разогревая ужин, который я оставила ему. Я стояла в прихожей, не в силах пошевелиться, глядя на эту куртку. На ней была длинная светлая волосинка.

«Я порвал все контакты», — эхом прозвучало в памяти.

Внутри что-то оборвалось. Не ревность. Не боль. А леденящее, абсолютное понимание. Он не изменился. Он просто стал осторожнее. Или же ему было настолько все равно, что он даже не потрудился скрыть улики.

Я не стала устраивать сцену. Не стала кричать. Вместо этого я медленно подошла к куртке, взяла ее и отнесла в ванную.

Включила воду, набрала в таз и стала стирать ее вручную, с таким остервенением, словно пыталась смыть с нее не только запах, но и все последние годы своей жизни.

Он услышал шум воды и выглянул из кухни.

— Что ты делаешь?

— Стираю, — ответила я, не поворачиваясь. Мой голос был плоским.

— От тебя пахнет чужими духами. От куртки тоже.

Воцарилась тишина. Я чувствовала его взгляд на своей спине. Он ждал истерики, обвинений. Получал лишь ледяное спокойствие.

— Это… от коллег в лифте надавили, наверное, — прозвучало наконец слабое оправдание.

Я выключила воду, выжала куртку и повесила ее сушиться. Потом повернулась к нему.

— Не важно, Магомед. Правда. Можешь даже не придумывать. Мне все равно.

Его лицо исказилось от злости. Мое равнодушие, похоже, задевало его куда сильнее, чем слезы.

— Что значит «все равно»? Что это за тон? Я же дома! Я не гуляю где попало!

— Поздравляю, — сказала я и попыталась пройти мимо него на кухню.

Он преградил мне путь.

— Нет, ты объясни! Что с тобой происходит? Мы живем как чужие! Ты со мной не разговариваешь, не смотришь на меня! Я стараюсь, а ты…

— Что ты хочешь услышать? — я посмотрела ему прямо в глаза.

— Хочешь, чтобы я сделала вид, что поверила в твою сказку про «коллег в лифте»? Хочешь, чтобы я похвалила тебя за то, что ты пришел ночевать домой, а не к своей Амине? Ты «стараешься»? Ты стараешься для кого? Для отца? Для видимости? Потому что для меня ты не сделал ничего. Ни-че-го. Ты просто существуешь здесь, как неприятный, но привычный предмет мебели. И пахнешь чужими духами.

Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и бессилия.

— Да как ты смеешь! Я… я все для тебя! Дом, еда, одежда! А ты…

— Мне не нужен твой дом! — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль.

— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был муж! Ты понимаешь разницу? А его нет. Его не было давно. И сейчас нет. И после того, как ты пришел сегодня, от тебя пахнет другой женщиной, я понимаю, что не будет никогда.

Я оттолкнула его плечо и прошла на кухню. Он не пошел за мной. Я слышала, как он хлопнул дверью в гостиную и включил телевизор на полную громкость.

Я стояла у раковины и смотрела на свое отражение в темном окне. Измученное лицо, огромные глаза. И впервые за эти три недели в них не было страха. Была решимость.

Запах чужих духов стал тем самым свистком, который возвестил об окончании перемирия. Игра была окончена. Пора было уходить. По-настоящему.