Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Двадцать пятая глава. Просто жизнь или невероятная легкость бытия

Жизнь, наконец, вошла в свое новое, спокойное, уверенное русло. Оно не было усыпано розами — нет, бывали и дни глубокой, почти физической усталости, когда после десяти часов на ногах в лавке мне хотелось только рухнуть на кровать и не двигаться; бывали дни, когда накатывала ни с чем не связанная, тупая грусть, как осенний туман, окутывающий все вокруг; бывали дни, когда казалось, что я топчусь на месте, что все мои маленькие победы — это самообман, и я все та же потерянная женщина, просто притворяющаяся сильной.

Но теперь я научилась принимать и это. Я знала, что грусть пройдет, как проходит любая непогода; что усталость отступит после чашки горячего чая, теплого душа и хорошего сна; а ощущение застоя рассеивалось, стоило мне сделать хотя бы один, самый крошечный шаг вперед — прочесть новую главу книги, слепить еще один горшок, просто выйти на вечернюю прогулку и купить себе мороженое.

Однажды, в один из таких совершенно обычных дней, в лавку зашла пожилая, очень элегантная пара. Им было лет за семьдесят, не меньше. Они держались за руки — не для того, чтобы поддержать друг друга, а просто потому, что так было естественно, так было правильно.

И в их глазах, когда они смотрели друг на друга, светилась такая тихая, неизбывная нежность, такое глубокое, выстраданное понимание, что у меня на душе стало тепло и светло, словно в комнату заглянуло ласковое солнце.

— Доченька, — обратилась ко мне женщина, ее голос был тихим, но очень четким, с приятной интеллигентной хрипотцой.

— Будьте так добры, помогите нам, пожалуйста, выбрать цветы. У нас сегодня небольшой семейный юбилей. Пятьдесят лет. Как мы говорим, «полвека рука об руку».

Пятьдесят лет. Целая человеческая жизнь. Я смотрела на их морщинистые, но удивительно спокойные и красивые лица, на их седые, аккуратно уложенные волосы, на их простую, но качественную одежду, и думала о том, сколько всего они, должно быть, прошли вместе. И через ссоры, и через непонимание, и через болезни, и через радости, и через горести.

Они прошли через огонь, воду и медные трубы, и вынесли из этого не озлобленность, а вот эту самую, звенящую тишиной любовь.

— Поздравляю вас от всей души, — искренне, с неподдельным восхищением сказала я.

— Это… это невероятно. Это настоящее чудо. И огромное счастье.

Мужчина, державший ее руку, улыбнулся, и его глаза, голубые-голубые, как осеннее небо, сощурились в лучиках морщинок.

— Спасибо, милая. Но вы знаете, это не столько счастье, сколько огромный, ежедневный труд. — Он посмотрел на свою жену, и в его взгляде была такая бездонная любовь и благодарность, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

— Труд над собой. Умение слушать. Умение прощать. Умение уступать. Иногда — до кровавого пота. Но он, — он крепче сжал ее руку, — но она всегда того стоила.

Я стояла, слушала их и чувствовала, как что-то щемящее и прекрасное происходит у меня в груди. Это не была зависть. Нет. Это была тихая, светлая надежда. Надежда на то, что когда-нибудь, возможно, и я найду человека, с которым захочу и смогу пройти рука об руку всю свою жизнь.

Но сейчас, в этот самый момент, мне не нужно было никуда торопиться. Мне не нужно было искать этого человека, чтобы «заполнить пустоту». Я училась быть счастливой и цельной одной, и в этом был свой, особый, глубокий смысл и своя, ни с чем не сравнимая свобода.

— Я составлю для вас что-то очень особенное, — пообещала я и принялась за работу.

Я выбрала для них белые, безупречные розы сорта «Венделла» — символ вечной, чистой любви.

Добавила к ним воздушное, невесомое облако гипсофилы — намек на легкость, которая возможна даже после долгого пути. И оформила все это простой, лаконичной крафтовой бумагой, без лишних бантов и блесток.

Получился букет нежный, элегантный и невероятно глубокий, как и их союз.

Когда они уходили, все так же держась за руки, я почувствовала, что подарила им не просто цветы, а частичку своей веры в любовь. А они подарили мне — надежду.

Вечером того же дня я по старой привычке зашла в небольшой, уютный кофе-шоп недалеко от дома. Я полюбила это место за его тихую, ненавязчивую джазовую музыку, за вкуснейший, с плотной молочной пенкой капучино и за огромное окно, за которым, как в живом кино, текла жизнь моего района.

Взяв свой стаканчик, я повернулась, чтобы найти свободный столик, и буквально нос к носу столкнулась с Русланом.

Мы оба замерли на секунду, глядя друг на друга с нескрываемым удивлением. Прошло почти четыре месяца с нашей последней, решающей встречи, когда мы поняли, что наши пути должны разойтись. Он выглядел… хорошо. Спокойным. Повзрослевшим. В его глазах не было той лихорадочной, спасательной решимости, что была тогда.

— Айла, — первым опомнился он, и на его губах расплылась легкая, непринужденная улыбка.

— Какая приятная и неожиданная встреча. Правда.

— Руслан, — улыбнулась в ответ я, и к моему удивлению, в душе не было ни смущения, ни напряжения.

— Да, неожиданная. Как дела?

Мы нашли свободный столик у самого окна, за которым уже спускались сизые сумерки. Разговор завязался легко, сам собой, без прежней тягостной паузы, которую раньше приходилось чем-то заполнять.

— Знаешь, я в конце концов купил ту самую машину, — рассказал он, помешивая ложечкой свой эспрессо.

— Стал настоящим частником. Сам себе хозяин, сам себе диспетчер. Сложно, конечно, но… свободно. Очень свободно.

— Я рада за тебя, — искренне сказала я.

— Это важный шаг.

— А ты? — спросил он, внимательно глядя на меня.

— Я вижу, ты… Ты просто хорошо выглядишь. Спокойная какая-то. По-хорошему.

Я рассказала ему о лавке, о том, как Марьям все больше мне доверяет. Рассказала о курсах керамики и даже со смехом описала свои первые уродливые «шедевры». Рассказала о Зарине. Мы смеялись, вспоминая наши первые, неловкие встречи, ту самую поездку на набережную, которая тогда казалась таким отчаянным, рискованным приключением.

— Знаешь, — сказал он, становясь серьезнее, и его пальцы замерли на ручке чашки, — я тогда, в тот вечер, когда пришел к тебе… Я был не прав. Давил на тебя. Требовал какого-то решения. Ты была абсолютно права во всем, что сказала.

— И ты был прав, — мягко возразила я.

— Мы оба тогда искали в другом человеке не любовь, а спасение. Плот в бушующем море. Но спасаться нужно было каждому на своем берегу. Искать опору не снаружи, а внутри. Ты мне тогда это и сказал, помнишь?

— Помню, — кивнул он.

— Но тогда я сам не до конца это понимал. Просто говорил красивые слова. А теперь… теперь я это прочувствовал. На своей шкуре.

— Нашел? — спросила я с легкой, доброй улыбкой.

— Нахожу, — честно ответил он.

— По камешку. По крупице. Это медленный процесс. А ты?

— Я тоже, — призналась я.

— Стараюсь. Иногда получается лучше, иногда — хуже. Но я уже не боюсь этой тишины внутри. Я научилась с ней дружить.

Мы допили свой кофе, и я почувствовала, как между нами повисла комфортная, добрая пауза. Все было сказано. Все было понятно. Никаких обид, никаких претензий, никаких невысказанных ожиданий.

— Может, подвезти тебя? — предложил он, когда мы вышли на прохладную вечернюю улицу.

— Спасибо, Руслан, но нет, — я покачала головой, глядя на огни фонарей, отражающиеся в мокром асфальте.

— Мне нравится идти пешком. Это помогает… думать. Приводить мысли в порядок. Слушать город.

Он не стал настаивать, лишь кивнул с пониманием. Он сам прошел через это — через необходимость оставаться наедине с собой.

— Тогда, удачи тебе, Айла. Огромной удачи.

— И тебе, Руслан. Береги себя. И свою новую машину, — я улыбнулась.

— Постараюсь.

Мы разошлись в разные стороны. Я пошла по знакомым улицам, вдыхая прохладный воздух, и в душе у меня было светло и невероятно спокойно. Мы смогли. Смогли расстаться. Смогли отпустить друг друга без горечи, без сожалений, без взаимных упреков.

Смогли стать просто двумя людьми, которые когда-то были важны друг для друга, а теперь, пожелав друг другу добра, разошлись, чтобы жить своей жизнью. И это осознание было еще одним маленьким, но очень важным чудом в череде моих новых открытий. Чудом взрослой, зрелой человеческой близости, которая не обязана быть вечной, чтобы быть настоящей.

Дома меня, как всегда, ждала тишина. И ваза с почти полностью засохшими тюльпанами. Я не стала их сразу выбрасывать. Я смотрела на их поникшие, сморщенные головки, на изогнутые, высохшие стебли, и думала о том, что их увядание — это такая же естественная, неотъемлемая и даже красивая часть жизни, как и их пышное, яркое цветение.

Одно невозможно без другого. Смерть дает смысл жизни. А конец придает ценность началу.

Я прибралась на кухне, полила свой маленький комнатный фикус на подоконнике, включила негромкую, меланхоличную музыку, под которую так хорошо думается.

Потом села в свое любимое кресло, взяла в руки тот самый, уже порядком истрепавшийся блокнот с кривой, выведенной когда-то дрожащей рукой надписью на обложке:

«План Айлы». Я перелистала его. За прошедшие месяцы на его страницах появилось множество новых, самых разных пунктов, больших и малых.

«Научиться готовить ту самую пасту с морепродуктами, как в том ресторане».

«Съездить на море одной. Просто лежать на песке и слушать шум прибоя».

«Купить то самое желтое платье, которое я всегда хотела, но не решалась».

«Сходить в оперу. Одной».

Некоторые пункты были с гордостью вычеркнуты. Некоторые — еще нет, терпеливо дожидаясь своего часа. Я взяла ручку, подумала секунду, глядя на засыхающие, но все еще прекрасные в своем увядании тюльпаны, и вписала новый, самый главный на данный момент пункт:

«Научиться принимать все концы и все начала с одинаковой, светлой благодарностью. Без страха. Без сожалений. Просто как факт. Как дар».

Я закрыла блокнот, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снаружи доносился глухой, убаюкивающий гул ночного города, а в моей квартире стояла благословенная, целительная тишина. Моя тишина. Моя жизнь. Не идеальная, не сказочная, не легкая. Настоящая. Со своими маленькими радостями и большими печалями, с крошечными победами и сокрушительными поражениями, с находками и потерями.

И это было именно то, что мне было нужно. Просто жизнь. Моя жизнь. И я, наконец, была ее полноправной, единоличной и безраздельной хозяйкой. И в этом заключалась невероятная, головокружительная легкость бытия.