Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Двадцать первая глава. Укрепление новых стен

Недели текли, складываясь в месяц, а затем и в два. Жизнь, которая сначала казалась такой хрупкой и пустой, начала потихоньку наполняться. Не громкими событиями, а тихими, простыми красками, как акварель, медленно растекающаяся по влажной бумаге.

Каждый день приносил крошечное открытие, маленькую победу над прежней собой, боявшейся собственной тени.

Я все еще работала в цветочной лавке. Марьям, владелица, стала для меня не просто нанимателем, а наставником и в какой-то степени — другом. Она обладала тем редким даром — видеть суть вещей и людей, не задавая лишних вопросов. Она учила меня не просто составлять букеты, а понимать язык цветов, видеть их характер, чувствовать их настроение.

— Смотри, Айла, — как-то раз она протянула мне веточку скромного, серовато-зеленого растения с мелкими листьями.

— Познакомься, это эвкалит. Скромный, неброский, фоновый. Многие его не замечают, торопятся к розам, к лилиям. Но попробуй убрать его из букета — и композиция потеряет объем, глубину, ту самую душу. Станет плоской, как открытка. Как и люди, понимаешь? Некоторые не кричат о себе с порога, не требуют внимания. Но без них мир становится… пресным. Однообразным.

Я взяла веточку, вдохнула ее свежий, холодный, немного лекарственный аромат. Ее слова отозвались во мне глубоким, болезненным эхом. Я и была таким «эвкалитом» в своем прошлом браке — фоном, незаметной деталью интерьера, которую воспринимали как данность, пока не попытались убрать. И только тогда, возможно, Магомед почувствовал, что его идеальная картинка дала трещину.

— Я понимаю, — тихо сказала я, перекатывая упругий стебель между пальцами.

— Я была таким фоном. Таким… эвкалитом.

Марьям внимательно посмотрела на меня, ее умные глаза сморщились в лучиках морщинок.

— Была, — мягко поправила она.

— А теперь ты — центральный цветок в своем собственном букете. И мне интересно наблюдать, как ты распускаешься.

В тот день мы составляли заказ для свадьбы. Невеста хотела что-то нежное, воздушное, в пастельных тонах. Я работала с белыми розами, кремовыми пионами и гипсофилой.

— Марьям, как вы думаете, добавить немного эвкалипа? — спросила я, уже чувствуя, что композиции не хватает именно этой, структурирующей зелени.

— Ты уже сама все видишь, — улыбнулась она в ответ.

— Не спрашивай, а делай. Доверяй своей интуиции. Она тебя не подведет.

Я добавила несколько веточек. И букет действительно ожил, обрел скелет, каркас, на котором держалась вся его невесомая красота. Это было похоже на магию.

Вечером того же дня, когда я уже собиралась закрывать лавку, раздался звонок в дверь. На пороге стояла Зарина, а рядом — незнакомая девушка с добрыми, немного застенчивыми глазами и коробкой в руках, от которой исходил умопомрачительный аромат свежей выпечки.

— Впусти нас, затворница! — смеясь, прокричала Зарина, еще не переступив порог.

— Мы тут с подкреплением! Это Лиана, моя коллега по кошмару, то есть по архитектурной мастерской. Мы выстояли против тирана-заказчика и в честь этого испекли вишневый пирог! Ты обязана разделить с нами эту победу!

Я открыла дверь шире, пропуская их внутрь. В лавке, обычно наполненной тишиной и ароматом цветов, вдруг стало шумно, весело и по-домашнему уютно.

— Проходите, конечно! Я как раз закрываюсь.

— О, какая красота! — восторженно прошептала Лиана, оглядывая заросли цветов.

— Я бы тут жила.

— Айла тут и живет, по сути, — подмигнула Зарина.

— Только прописывалась в соседнем доме для приличия.

Мы поднялись в мою новую, еще почти пустую квартиру. Я наскоро навела тут порядок, но следы переезда еще виднелись — пара нераспакованных коробок в углу, голые стены.

— Базовый лагерь покорения Эвереста под названием «Новая Жизнь», — с иронией констатировала Зарина, положив коробку с пирогом на единственный табурет, который служил мне пока и столом, и тумбочкой.

— Зато какой вид! — Лиана подошла к окну.

— И свет хороший. И тишина. Идеальное место, чтобы прийти в себя.

Мы расстелили на полу плед, уселись по-турецки вокруг импровизированного стола. Лиана разрезала пирог — румяный, с алым, сочным вишневым наполнителем.

— Рассказывай, — потребовала Зарина, с наслаждением заедая пирог.

— Как ты? По-настоящему. Без этих твоих «все нормально».

Я отломила кусочек, медленно его прожевала. И поняла, что могу говорить правду.

— Знаешь, а ведь… действительно нормально. Иногда даже больше, чем нормально. Я просыпаюсь и понимаю, что мне не нужно ни под кого подстраиваться. Не нужно гадать, в каком настроении придет он. Не нужно готовить ужин для двоих, если я хочу есть просто йогурт. Это… это невероятное чувство — быть хозяйной своих мыслей, своего времени, своего молчания.

— А не бывает страшно? — тихо спросила Лиана.

— Одной?

— Было, — честно призналась я.

— Первые дни… это был просто животный ужас. Как будто тебя выбросили из самолета без парашюта. Но потом ты понимаешь, что падать-то некуда. Ты уже на земле. Может, и ушиблась, но жива. И начинаешь осматриваться. И видишь, что мир вокруг… он не враждебный. Он просто другой. И в нем есть место для тебя.

— А что с… тем самым таксистом? — осторожно поинтересовалась Зарина.

— Руслан? — я покачала головой.

— Нет. Мы поговорили. Поняли, что были друг для друга скорее спасательными кругами в бурю, а не… настоящим чувством. Он хороший человек. Но нам нужно было проплыть мимо друг друга, чтобы каждый пошел своим курсом.

— Мудро, — кивнула Зарина.

— Очень мудро. Многие на твоем месте бросились бы в новые отношения, как в омут, лишь бы не оставаться одним.

— Я уже научилась плавать, — улыбнулась я.

— Пусть и по-собачьи. Но мне уже не так страшно глубины.

Мы болтали еще несколько часов. О работе, о глупых клиентах Лианы, о новых увлечениях Зарины — она вдруг записалась на аргентинское танго. Они рассказывали смешные истории из своей жизни, и я смеялась — легко, искренне, не заставляя себя.

И я ловила себя на мысли, что смеюсь не для вида, не чтобы кому-то понравиться или создать видимость «нормальности». А потому что мне действительно было смешно и хорошо.

Когда они ушли, оставив после себя крошки на плед и ощущение тепла в маленькой квартире, я еще долго сидела на полу, обняв колени.

Одиночество больше не было пугающим, давящим грузом. Оно было выбором. Осознанным и правильным. А сегодня я выбрала компанию. И это тоже был мой выбор.

На следующее утро я проснулась с новым, странным, непривычным чувством. Не пустоты, не тревоги, а… спокойной, глубокой уверенности. Я заварила кофе в своей старой турке, села у окна на подоконник, поджав под себя ноги, и смотрела, как просыпается город. Первые машины, люди с собаками, разносчик с корреспонденцией. И подумала, что, возможно, счастье — это не какое-то грандиозное событие, не вечный праздник.

Это — утренний кофе в тишине, которая тебя не душит. Это — смех с подругами, от которого болят скулы. Это — веточка эвкалипа в букете, которую никто не заметит, но без которой все развалится.

Это — знание, что твой дом — это твоя крепость, и ты сама, своими руками, возводишь ее стены, кирпичик за кирпичиком, и никто не имеет права диктовать тебе, какой она должна быть.

Я достала блокнот, который купила еще в первые, самые темные дни после ухода. Раньше я боялась в него заглядывать, казалось, он обожжет меня пустотой. Сейчас я открыла его на первой странице. Чистый лист. Я взяла ручку и вывела: «План Айлы».

Пока там был только один, самый главный и самый сложный пункт: «Жить. Просто жить. Осознанно. Честно. Не оглядываясь».

Но для человека, который еще полгода назад забыл, что это значит, этот единственный пункт был целой вселенной. Вселенной, полной страхов, сомнений, но и бесконечных возможностей.

Я была подобна тому первому крокусу, что пробился сквозь промерзший асфальт. Хрупкая, еще не окрепшая, но невероятно упрямая. И я знала — весна обязательно придет. Она уже стучалась в мое окно легким ветерком и робким солнцем. И я была готова ее впустить.