Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Двадцать четвертая глава. Собственный свет

Прошло полгода. Целых шесть месяцев с того дня, как я переступила порог нашего — нет, уже его — дома в последний раз, сжимая в потной ладони ключи от собственного неизвестного будущего.

Иногда, в редкие моменты тишины, мне приходилось напрягать память, чтобы воскресить в воображении детали той, предыдущей жизни: терпкий, древесный запах его дорогого одеколона, который висел в прихожей; цвет обоев в спальне — холодный серый, который он сам выбрал, не спросив моего мнения; характерный, властный звук его ключа, поворачивающегося в замке ровно в девять вечера, если он, конечно, решал прийти домой.

Все эти воспоминания отдалились, потускнели, словно происходили не со мной, а с героиней какого-то грустного, немного чуждого мне теперь фильма.

Моя жизнь теперь была другой. Не просто «новой» в смысле обстоятельств, а по-настоястрой, изнутри преображенной, моей. Она обрела свою собственную, уникальную мелодию, свой ритм, свою тональность.

Я все еще работала в цветочной лавке у Марьям, но теперь я была для нее не просто наемным работником, а почти партнером, правой рукой. Мы вместе обсуждали новые поставки, совместно выбирали ассортимент, и она все чаще и увереннее доверяла мне составление сложных, дорогих, ответственных букетов для наших самых взыскательных корпоративных клиентов.

— Айла, — сказала она как-то утром, наблюдая, как я почти интуитивно подбираю оттенки нежно-сиреневых гортензий к бархатистым, глубоким бордовым розам.

— У тебя дар. Настоящий. Ты не просто составляешь цветы. Ты чувствуешь их. Ты разговариваешь с ними. Видишь не товар, а живых, дышащих существ, у каждого из которых своя душа.

Я улыбнулась, продолжая свою работу. Возможно, в ее словах была доля правды. За эти месяцы я научилась чувствовать. В первую очередь — себя. Свои истинные, а не навязанные желания. Свою усталость, которую я теперь имела право признать без чувства вины. Свою радость, которую мне не приходилось делить с кем-то в надежде, что он ее одобрит.

Моя маленькая, когда-то пустоватая квартира постепенно превратилась в настоящий, обжитый, дышащий дом. На стенах, наконец, появились картины — не безликие репродукции из мебельного магазина, а постеры с видами суровых и величественных гор, которые я всегда так любила, но которые категорически «не вписывались в концепцию» нашего с Магомедом интерьера.

На кухне, на самом видном месте, стояла высокая прозрачная ваза, в которую я каждую неделю покупала себе несколько свежих, простых, но прекрасных в своей простоте цветов — не из роскоши или желания покрасоваться, а просто потому что мне нравилось, как они выглядят, как нежно пахнут, и как они преображают пространство, наполняя его жизнью.

Зарина стала постоянным и желанным гостем в этом моем новом мире. Мы вместе ходили в кино на дурацкие комедии, которые он терпеть не мог; мы посещали небольшие выставки местных художников; а иногда мы просто валялись у меня на диване, болтая обо всем на свете — о работе, о книгах, о мужчинах, о смысле жизни.

Я даже нашла в себе смелость записаться на долгожданные курсы керамики. Мои первые «творения» были кривыми, неуклюжими, смешными, но я лепила их своими руками, и это приносило мне невероятное, почти детское, чистое удовлетворение.

Однажды вечером, когда я заканчивала обжигать в печи свой очередной, уже чуть более удачный горшок в мастерской, ко мне подошел наш преподаватель, Артем, мужчина лет сорока с спокойными, добрыми глазами и сильными, умелыми руками, навсегда покрытыми тонким слоем засохшей глины.

— Знаешь, Айла, — сказал он, внимательно разглядывая мое изделие, — у тебя действительно хорошо получается. Чувствуется… не спешка, не желание сделать идеально. А какое-то внутреннее терпение. Ты не боишься ошибиться, испортить. Ты позволяешь материалу диктовать тебе форму.

Я улыбнулась, вытирая мокрые, заляпанные глиной руки о фартук.

— Спасибо, Артем. Я, наверное, уже многое испортила в своей жизни, — сказала я без тени драмы.

— Так что испортить кусок глины — это уже не самое страшное, что может со мной случиться.

Он рассмеялся, его глаза сощурились.

— Мудрый подход, надо брать на вооружение. Кстати, как тебя зовут? Мы как-то до сих пор не познакомились нормально.

— Айла, — ответила я.

— Очень приятно, Айла. Я — Артем.

Это был простой, ни к чему не обязывающий, человеческий разговор. Но в нем не было ни капли той тягостной жалости, ни любопытствующего сочувствия к моему «тяжелому прошлому», которых я так боялась в первые недели.

Я была для него просто Айлой. Новой студенткой на курсах, которая неплохо лепит из глины. И в этой простоте была огромная, исцеляющая ценность.

В тот вечер, возвращаясь домой с заветным, еще теплым от печи горшком в руках, я думала о том, как радикально все изменилось. Я больше не была «женой Магомеда Рамазанова», не была «несчастной разведенкой, бросившей мужа», не была «позором для своей семьи». Я была просто Айлой. Той, что работает с цветами. У которой есть верная подруга Зарина. Которая ходит по вечерам на курсы керамики. Чья жизнь, пусть и не идеальная, не роскошная и порой трудная, принадлежала только ей. Безраздельно и безоговорочно.

Я зашла в свой подъезд, поднялась на лифте. И у своей двери обнаружила небольшой, скромный, но очень милый букетик белых, похожих на ромашки, хризантем. Ни открытки, ни подписи. Я подняла его, прижала к себе и улыбнулась. Возможно, это Зарина забегала. Или кто-то из соседей, кому я когда-то помогла донести тяжелые сумки. А может, я и правда купила его себе утром, в суматохе забыла и теперь обрадовалась, как неожиданному подарку от самой себя. Это уже не имело значения.

Я вошла в квартиру, поставила хризантемы в вазу, рядом со своим новым, еще пахнущим огнем горшком. Заварила чай, села в свое любимое кресло у окна. За стеклом понемногу зажигались огни большого города, который жил своей шумной, неспокойной, бурлящей жизнью.

И я вдруг с абсолютной, кристальной ясностью осознала, глядя на отражение улыбающейся женщины в темном стекле: я счастлива. Не потому, что у меня теперь «все есть» — идеальный муж, богатство, статус.

А потому, что того, что у меня есть, мне было достаточно. Потому что я научилась быть источником света для самой себя. И этот внутренний свет, этот неугасимый огонек самоуважения и самоценности, уже было не погасить ничьим равнодушием, ничьей злобой, ничьим осуждением.

Я была дома. Не в стенах этой конкретной квартиры, а в себе самой. В своем сердце. В своей душе. И это был самый надежный, самый прочный и самый настоящий дом из всех возможных.