Чужие в крепости. Обратный путь к себе

Двенадцатая глава. Возвращение в крепость

Решение вернуться далось мне невыносимо тяжело. Каждый шаг по знакомой дороге к нашему — нет, к его — дому отзывался в душе ледяной пустотой. Слова Рашида-хаджи висели надо мной тяжелым колоколом: «…ты останешься одна. Без семьи. Без поддержки». Страх оказаться выброшенной из своего мира, стать изгоем, оказался сильнее страха перед Магомедом.

Руслан молчал всю дорогу. Он подвез меня к дому, но отказался подъезжать к самому подъезду.

— Тебе нужно сделать этот путь самой, — сказал он, глядя прямо на меня. Его глаза были полны не осуждения, а грусти.

— Если ты передумаешь… ты знаешь, где меня найти.

Я кивнула, не в силах вымолвить слово, и вышла из машины. Воздух показался мне густым и спертым. Поднимаясь на лифте, я ловила себя на мысли, что надеюсь — дверь будет заперта. Что его нет дома. Но ключ все так же плавно вошел в замочную скважину.

В квартире пахло свежей едой и каким-то чужим, слишком резким освежителем воздуха. Магомед сидел на диване в гостиной.

Он не вскочил мне навстречу. Не бросился с объятиями. Он просто поднял на меня взгляд — усталый, отрешенный, без тени былой ярости.

— Пришла, — произнес он констатирующим тоном, без радости.

— Пришла, — подтвердила я, оставаясь стоять в прихожей, как гостья.

Тяжелое молчание повисло между нами. Оно было гуще и невыносимее любых ссор.

— Отец говорил со мной, — наконец сказал он, глядя в пол.

— Сказал, что если я потеряю тебя, он отречется от меня.

Вот оно. Истинная причина его «смирения». Не раскаяние. Не любовь. Страх перед гневом отца. Потеря статуса в семье.

— А что ты сам хочешь, Магомед? — спросила я, и мой голос прозвучал чужим.

Он поднял на меня глаза, и в них на мгновение мелькнуло что-то похожее на растерянность.

— Я хочу… чтобы все было как раньше.

Эти слова стали для меня последней каплей. «Как раньше». То есть когда он делал вид, что я есть, а я делала вид, что верю в этот обман.

— Как раньше уже не будет, — тихо, но четко сказала я.

— Никогда.

Он сжал губы, но не стал спорить. Встал и прошел на кухню.

— Я приготовил плов. Садись, поешь.

Я машинально последовала за ним. На столе действительно стоял плов. Красивый, с аккуратной горкой. Он пытался. Но это попытка была похожа на жалкую пародию.

Мы сели друг напротив друга и стали есть под звук тикающих часов. Никогда еще совместная трапеза не была таким пыткой.

— Я… порвал все контакты с ней, — вдруг выпалил он, не глядя на меня.

Я просто кивнула, продолжая пережевывать рис. Мне было все равно.

— И с теми друзьями, с которыми тусил. Отец сказал, что они дурно на меня влияют.

Опять «отец сказал». Во всем — тень его отца.

— Магомед, — положила я ложку.

— Я вернулась не потому, что верю тебе. И не потому, что простила. Я вернулась, потому что у меня не осталось другого выбора. Но это не значит, что все будет «как раньше». Это значит, что мы будем жить под одной крышей. Как соседи. Пока я не пойму, что делать дальше.

Он поднял на меня глаза, и в них заплясали знакомые огоньки гнева, но он тут же погасил их. Сдержался. Ради отца.

— Как скажешь, — пробурчал он в тарелку.

— Я буду стараться.

В этой фразе не было ни капли искренности. Была лишь холодная необходимость подчиниться воле рода.

Я встала и пошла в спальню. На кровати лежало мое стеганое одеяло, подаренное его матерью на свадьбу. Символ семьи, которую мы так и не создали. Я прилегла, не раздеваясь, и уставилась в потолок.

Я вернулась в свою крепость. Но стены ее были сложены не из любви и доверия, а из страха, гордыни и долга. И дышать в этих стенах было нечем.

Я слышала, как он ходит по гостиной, как включает телевизор. Мы были так близко физически и бесконечно далеки друг от друга. И я понимала, что это затишье — не мир. Это лишь передышка перед новой, еще более страшной бурей.