Демонические наслаждения

Я делаю вид, что всё ещё сплю, пока Сайлас собирается и уходит на работу. Но в ту же секунду, как за ним захлопывается входная дверь, я уже на ногах и мечусь по дому. Даже не утруждаюсь расчесать волосы или переодеться из пижамы и быстро выпиваю кофе, обжигая горло от спешки, прямо стоя на кухне. Кружку оставляю в раковине и бегу наверх, сжимая в руке тайный ключ от его кабинета, о котором Сайлас не знает.

Просматриваю его книжные полки, открываю шкафы и обыскиваю ящики стола, следя за тем, чтобы всё вернуть на место. Но не нахожу ничего, что могло бы либо подтвердить, либо опровергнуть мои нарастающие потусторонние подозрения.

Для уверенности я переворачиваю вверх дном остальной дом, но, как и ожидалось, никаких находок здесь быть не может. То, что мне не удаётся раскопать ничего компрометирующего, если вообще существует подходящее слово, само по себе не значит, что моя нелепая догадка неверна. Если то, что, как мне кажется, происходит, действительно происходит, доказательства, скорее всего, будут не у нас в доме. Они будут где-то там, где был доступ у Эндрю Уилсона.

Я не трачу ни минуты. Накидываю на себя одежду, собираю волосы, умываюсь. Под глазами мешки, щёки тусклые, губы бледные. Я выгляжу ровно так, как себя чувствую: уставшей, взвинченной, будто мне нужен перерыв. Но впервые мне плевать настолько, что я даже не крашусь. Пусть люди видят, что у меня тоже бывают плохие дни. Возможностей за день у меня не так уж много, и утренняя лекция Сайласа — одна из них.

Даже не успеваю застегнуть пальто, как вырываюсь наружу в мир, укрытый клубящимся туманом, где мочки ушей и кончик носа жжёт от горького холода. Идя быстрым шагом, я тру руки.

Прогулка неприятная, но, мать её, впечатляющая. Для кампуса нет погоды лучше.

Я безвозвратно влюбилась в Торндэйл в ту самую минуту, как переступила порог его кованых ворот. В эти здания из камбрийского сланца, чьи формы разнятся, но тёмные остроконечные крыши объединяют их в безмятежном готическом облике. В ползучий плющ, что змеится вокруг высоких узких окон зданий бывшей лечебницы, соединённых длинными арочными проходами. В блестящий от дождя камень, который всегда кажется немного влажным. В гравийные дорожки, пролегающие под раскидистыми ветвями древних дубов и буков.

С замиранием сердца я вспоминаю тот далёкий день, когда впервые приехала сюда совершенно очарованная и чувствующая себя самой везучей девушкой в мире из-за того, что поступила по стипендии. Годами я неустанно и упорно трудилась ради этого, просиживая ночи напролёт за подготовкой к экзаменам, занимаясь волонтёрством, жертвуя целыми выходными и летними каникулами ради курсов английского языка. Лишь для того, чтобы бросить всё, не проучившись и двух лет, и выйти замуж за Сайласа. Масштаб того, от чего я отказалась ради шанса на любовь мужчины, до сих пор перехватывает мне дыхание всякий раз, когда я об этом задумываюсь.

Зато я хотя бы смогла остаться в Торндэйле навсегда.

Весёлое «цок-цок» моих каблуков по плиточному полу ведёт меня через извилистые коридоры, пока я не дохожу до маленького закутка Дорогуши Стаббс прямо рядом с кабинетом Сайласа.

— Рокси! Какая приятная неожиданность! Как ты, моя милая?

Пробормотав в ответ что-то неопределённое, я наблюдаю, как она поднимается меня поприветствовать, её накрахмаленный твид настолько жёсткий, что почти скрипит при движении. Тон у неё ласковый, но с тем знакомым, покровительственным оттенком, который неизменно действует мне на нервы. Из немногих Дорогуша Стаббс видит во мне нечто куда хуже, чем просто восточноевропейскую шлюшку, которая — как выражались некоторые из самых болтливых коллег Сайласа, когда думали, что их не слышат, — выебала мозги мужчине постарше, чтобы выйти за него ради гражданства. Она видит во мне его, сука, жертву.

Мне бы очень хотелось, чтобы она оставила своё снисходительное сочувствие при себе. Её жалость неизменно заставляет меня чувствовать себя ещё хуже из-за собственной жизни. Потому что, если честно, могу ли я пасть ещё ниже, чем до того, чтобы такое жалкое создание, как она, меня жалело?

Что бы я ни делала, мне никак не удаётся стать для неё отталкивающей.

— Как продвигается твоё писательство? — спрашивает она, и вдруг я вижу ещё один шанс заставить её любить меня чуть меньше.

— На самом деле очень хорошо, — с энтузиазмом вру, моя улыбка разъезжается до маниакальных размеров. — Мне пришла новая идея. Новое направление, можно сказать.

Ничего такого у меня пока нет, только смутное чувство, что скоро будет. Подобно тому, как я иногда чувствую запах дождя в воздухе ещё до того, как он начнётся, я чувствую, что близка к идее. К той, о которой мне будет приятно писать.

— О, правда? — сияет Дорогуша Стаббс. — Как мило! И о чём же?

Мне бы тоже хотелось знать, — думаю я, и выпаливаю первое, что приходит в голову:

— Это вроде как извращённая история любви о тёмной стороне амбиций.

— О-о-о, как интригующе!

В её восторге нет ничего искреннего. Я уверена, она никогда не читала ничего из того, что я написала, и никогда не прочитает. Она просто хочет поддержать. Опять.

— Там девушка поступает в университет своей мечты, — говорю, не успев подумать. — Но самый знаменитый профессор становится ею одержим.

Её глаза расширяются, улыбка дёргается и гаснет, и вот так я впервые в жизни получаю удовольствие от разговора с ней.

— Он заставляет её делать больше работы и относится к ней строже, чем ко всем остальным студентам, во имя того, чтобы раскрыть её потенциал.

Дорогуша Стаббс хмурится и прочищает горло, явно готовясь вежливо меня перебить, остановить, чтобы я не сказала больше.

Я ей не позволяю.

— Она настолько не желает отказываться от своих мечтаний, что не сдаётся, даже когда он доводит её до предела.

Трудно не расплыться в улыбке до ушей, так я смакую выражение её лица.

— Но это же ужасно! — протестует она.

— Ужасно, — соглашаюсь я. — Он из человека, которым она восхищалась, превращается в монстра её кошмаров. Но! Что, если он всё-таки учит её сражаться так, как она раньше не умела? Выковывает в ней агрессию в пару к её амбициям, и это в итоге помогает ей осуществить мечты так, как иначе она бы не смогла?

Дрожь пробегает по мне, и я замолкаю, потому что внезапно мне становится интереснее, куда дальше пойдёт история, чем раздражать Дорогушу Стаббс.

Её дряблая кожа на шее вздрагивает, когда она тяжело сглатывает.

— Так что привело тебя сюда сегодня? — неловко она прочищает горло.

Я так поглощена тем, как смотрю на её морщинистую шею, и мыслью о том, что мне придётся убить себя в тридцать пять, чтобы не повторить её судьбу, что мне требуется мгновение, чтобы отреагировать.

— А, мне просто нужно кое-что забрать из кабинета Сайласа, — отвечаю бодро, делая вид, что не замечаю её смущения, и будто в том, что я захожу в кабинет мужа в его отсутствие, нет вообще ничего странного.

Не жду, пока она ответит, прохожу мимо строевым шагом и распахиваю дверь, зная, что та будет не заперта. Я решительно захлопываю её за собой с грохотом, чтобы дать ей понять, что не желаю, чтобы меня беспокоили.

Я откидываюсь спиной на дверь, закрыв глаза. Мне даже не нужно смотреть на этот уютный, обшитый дубовыми панелями закуток, чтобы меня накрыло воспоминаниями. Одного запаха полированного дерева достаточно, чтобы унести меня назад во времени. Я отчётливо помню прикосновение этих панелей к моей голой спине и то, как закруглённый край стола упирался мне в промежность, когда Сайлас нагнул меня над ним. Один этот запах, густой, тёплый, с привкусом «высшего общества», уже заставляет меня заново прожить ощущение, словно весь мир лежит у меня на ладони.

Я резко распахиваю глаза. Потом тянусь щёлкнуть выключателем, и потолочный светильник оживает. На первый взгляд время в кабинете Сайласа застыло. Я не была здесь годами, но всё выглядит так же, вплоть до квадратного бамбукового стаканчика для карандашей на его столе или расстановки книг на полках. Просматриваю ящики его стола, а потом переключаюсь на отдельно стоящий шкаф, где, я знаю, он держит спортивную сумку. Вцепившись в круглые деревянные ручки, я дёргаю обе створки на себя, и несмазанные петли протяжно, громко скрипят.

Дыхание сбивается, кровь оглушительно шумит в ушах, пока я пытаюсь осознать, что именно вижу.

— Ох, дерьмо, — бормочу себе под нос.

Я делаю шаг ближе и осторожно тяну за чёрную шифоновую вуаль, лёгкую, как дыхание, и податливую, не оказывающую ни малейшего сопротивления.

Суеверия у меня были, это правда, но я не ожидала в самом деле найти хоть что-то, что намекало бы: возможно, они не просто продукт моего недостимулированного мозга и слишком буйного воображения.

Но какая, блядь, ещё может быть причина прятать в шкафу древнее, зловеще выглядящее зеркало, кроме как скрыть его?

Меня завораживает взгляд трёхмерного черепа на верхушке рамы. Он должен быть пустым, и всё же ощущается совсем не таким. Его обманчивая глубина говорит со мной на языке, который, как мне кажется, поймут немногие. Кстати, о языках, которые поймут немногие: я впервые замечаю надпись, вьющуюся среди узоров рамы. Но, прежде чем успеваю разглядеть её получше, моё внимание перехватывает собственное отражение.

В зеркале я выгляжу… так, как выгляжу в своём воображении. Так, как мне хотелось бы выглядеть.

Уверенной. Привлекательной. Вечно молодой.

Волосы гуще, кожа ровнее, а глаза сияют той самой живостью, которую я когда-то видела в них только в этом кабинете, когда меня только что хорошенько отымели.

И не только это: комната за моим отражением тоже выглядит иначе, чем та, в которой я стою. Дубовые панели на месте, но они гораздо темнее, потому что потолочного света нет, а вместо него вдоль стен тянутся бра с зажжёнными чёрными свечами. Стол за спиной моего отражения пустой: ни бамбукового стаканчика для карандашей, ни компьютера, ни кружки «лучший профессор в мире», никакого привычного сайласовского хлама.

Сердце начинает биться быстрее, но не от страха. От ледяного возбуждения.

Неужели легенды моих предков и правда реальны?

Или же я схожу с ума. В любом случае, сейчас всё станет куда интереснее.

Я возвращаю внимание к гравировке и ахаю. Если бы я уже не была знакома с этими словами, я, вероятно, не распознала бы старорумынскую кириллицу и уж точно не смогла бы это прочитать. Сомневаюсь, что кто-то на этом кампусе способен. Но я уже знаю, что там написано, потому что в детстве тайком переписывала это с разных семейных реликвий — таких, о которых чужим не рассказывают.

Кровью я восстаю, и в крови они преклоняют колени.

Кредо, которого до сих пор боятся во всех регионах Трансильвании, синоним невыразимого ужаса, страхов, слишком страшных, чтобы произносить их вслух. Знание о том, что оно означает, передавалось из поколения в поколение на уровне настолько нутряном, что кажется, будто оно передавалось через гены и кровь, а не через одни только слова и предания.

Истории о пленниках, которых сдирали заживо, а потом оставляли биться в предсмертных судорогах, пока пыточные камеры звенели мокрыми шлепками обнажённой плоти и пронзительными криками. Истории о том, как их розово-серую мышечную ткань натирали солью, чтобы усилить агонию. Истории о коже, снятой с них одним куском, как пальто, и потом прибитой гвоздями к дверям их семейных домов.

Легенды о целом замке, поднявшемся из земли, построенном из одних лишь черепов, позвоночников и бедренных костей. Престоле не кого иного, как Барона Костей, правителя, чьё имя для тех, кто его знал, было синонимом самого Дьявола.

А затем — мифы о том, что его злоба была такова, что внушала трепет даже Подземному миру, что его порочность была сильнее даже Смерти.

Тот, чьё имя уже было обречено жить в кошмарах целого народа, стал тенью, больше не связанной смертным сроком.

Он стал злом, увековеченным.

Демоном.

Тем самым, ради которого женщины в моей семье горели на костре, и всё же звали его, пока пламя укутывало их в гибель.

Сангрэль Морвиан.