Демонические наслаждения

Я охотился за ней веками, тысячелетиями.

Падшая женщина с безупречной родословной, опороченной душой и развращённым духом. Достойная в своей вульгарности стать сосудом для моего злословия.

С её сердцем, ожесточённым, но ещё не почерневшим, и с её совестью, ещё не стёртой до небытия. Поддающаяся порче, но ещё не развращённая до конца.

Даже зловоние человечности в ней почему-то обольстительно, сочно и маняще. В ней сама мягкость её немощного, порочного рода взывает к плотскому желанию, а не к уничтожению души, которое я дарую смертным с незапамятных времён.

И как же во мне разрастается жажда по ней, более могучая даже, чем жажда кровопролития. Жажда, которую невозможно сдержать или отринуть.

Я растерзаю её. Я заставлю её упиваться страстью, непохожей ни на что из ведомого ей. А затем наполню её чрево своим адским семенем.

Всё, что нужно, — это марионетка, через которую я смогу направить свою сокрушительную волю.

И тогда она станет моей.

ТРИНАДЦАТЬ ЧЕЛОВЕК ПОГИБЛИ В МАССОВОЙ СТРЕЛЬБЕ

Вскоре после 21:00 30 ноября 2025 года Холлоумир-холл на территории знаменитого Университета Торндэйл стал местом беспрецедентного ужаса.

Заседание комитета по планированию рождественского мероприятия, в котором участвовали сотрудники-волонтёры и их супруги, было прервано нападавшим, вооружённым болтовой охотничьей винтовкой и несколькими патронами. В течение нескольких минут раздавались выстрелы и царил хаос, пока присутствующие пытались найти укрытие.

Нападавший был идентифицирован как 52-летний Эндрю Уилсон, заслуженный учёный и штатный профессор с двадцатилетним стажем. Позднее его нашли мёртвым в его кабинете, — причины смерти неизвестны. По словам тех, кто его знал, профессор Уилсон был добрым, мягким человеком с отвращением к насилию. Некоторые утверждали, что в дни, предшествовавшие инциденту, он проявлял несвойственное ему волнение и чаще обычного срывался на гнев.

Единственным выжившим свидетелем, столкнувшимся с Уилсоном лицом к лицу, является 29-летняя Роксана Мур, бывшая студентка и жена коллеги Уилсона по историческому факультету, 45-летнего Сайласа Мура. Согласно её показаниям, Уилсон загнал её в угол в туалете на втором этаже после того, как застрелил одну из жертв, 38-летнюю Уиллоу Бэйкер, прямо у неё на глазах. Несмотря на то, что сначала он направил на неё ружьё, Уилсон, по-видимому, передумал и оставил миссис Мур невредимой. Она утверждает, что не знает ни одной причины, по которой стала единственной, кому Уилсон даровал пощаду. Источники, близкие к ней, предполагают, что роль могли сыграть её молодость и внешняя привлекательность.

Затем Уилсон убил свою тринадцатую и последнюю жертву, 43-летнего Оуэна Пэмброка, прятавшегося в шкафу на третьем этаже.

Полный отчёт и полный список жертв можно найти на странице 4.

Сегодня день вывоза мусора, и механический скрежет мусоровоза заглушает столь же механический звук шлепков яичек Сайласа о мою плоть. На улице стемнело, и так как я не задёрнула шторы, отблеск янтарных маячков проникает внутрь и пляшет по потолку. Это даёт мне возможность смотреть на что-то ещё, кроме натужной гримасы моего мужа, пока он втискивается в меня и вырывается обратно, а пот стекает по его вискам и груди, падая прохладными каплями на моё лицо и разведённые ноги, словно капли дождя.

Я шевелю бёдрами в бессмысленной попытке почувствовать хоть что-то из того, что он делает внутри меня. Но, за исключением легчайшего трения о края моего искусственно увлажнённого входа, нет просто ничего. В зависимости от того, на каком этапе цикла я нахожусь, я иногда чувствую, как он задевает шейку матки, и это по крайней мере даёт ощущение где-то между болью и удовольствием. Но сейчас, за несколько дней до овуляции, к сожалению, нет надежды даже на это.

И когда это он стал таким фанатом миссионерской позиции? Когда мы только начали трахаться, ему нравилось прижимать меня к стене, как невесомую куклу, его огромные ладони были под моей задницей, а язык грабил мой рот до тех пор, пока губы не становились припухшими и нежными. Я даже не помню, когда мы в последний раз делали «шестьдесят девять», но бо̀льшую часть того года, когда мне исполнилось двадцать, я провела с его членом во рту, пока он сосал мой клитор. Затем, когда мы только поженились, всё сводилось к тому, чтобы трахать меня сзади. На четвереньках на кровати, перегнувшись через его письменный стол или же с вытянутыми руками, упёртыми в стену, — моя голая задница постоянно была в воздухе, и я была готова на всё, пока он входил в меня с животными стонами, хватая за загривок или же хлопая по ягодицам, пока они не становились ярко-красными, а я умоляла его своим самым сладким голосом:

— Пожалуйста, Папочка, перестань, мне больно.

О, надо же, я и правда чувствую укол чего-то при воспоминании о том, как Сайлас рычал:

— Не раньше, чем ты научишься быть послушной девочкой.

Он продолжал шлёпать меня, его член неумолимо бил по моей точке G, пока он вколачивался в меня с энергией, которая сейчас кажется невозможной. Но когда-то он был способен на всё это. Он заставлял меня кончать каждую ночь, иногда по нескольку раз.

Так, когда, разрази меня ад, он начал трахать меня так, будто всё это специально задумано, чтобы не доставить мне ни капли удовольствия?

Если повспоминать, думаю, примерно в то время, когда мне исполнилось двадцать пять.

Снаружи отъезжает мусоровоз, и я возвращаюсь в настоящее, когда кряхтение Сайласа становится оглушительным в тишине. Как и шлепки его члена, разбрызгивающего смазку вокруг моей безразличной дырочки. Я действительно переборщила с количеством сегодня. В следующий раз хватит и половины. Кто знает, может быть, я получу больше кайфа, если там внизу будет суше.

Я пытаюсь втиснуть ладони между нами, чтобы надавить на низ живота в надежде, что это поможет члену Сайласа коснуться чего-то чувствительного. Но он бросает на меня раздражённый взгляд, когда я случайно впиваюсь ногтями в его живот. Я оставляю эти попытки, возвращаясь вместо этого к воспоминаниям о моём двадцатипятилетии.

Он принёс мне букет из двадцати пяти роз, тёмно-красных, как кровь из глубокой раны, вместо привычных нежно-розовых. Он больше никогда не дарил мне нежно-розовые, но тогда я ещё этого не знала. Он заранее сказал, что везёт меня в высококлассный ресторан аж в Манчестер, и дал платье. Совсем другое по стилю, чем все те светлые платья с рюшами, которые он обычно предпочитал. Это платье было цвета «полночный синий», с глубоким декольте и разрезом. Когда он впервые увидел меня в нём, с уложенными волосами и макияжем под стать образу, он сказал глухим голосом:

— Ты превратилась в такую элегантную, зрелую женщину.

Именно воспоминание о том, как он произнёс слово «зрелую», до сих пор заставляет мои внутренности сжиматься от неопределённого ужаса. Я не хочу зацикливаться на этом, даже сейчас. Отсутствие всяких отвлечений лучше, чем такое отвлечение.

Ещё больше потных капель «дождя» падает на мои титьки и лоб. Ещё больше натужных стонов эхом разносится по спальне, пока Сайлас продолжает свой боевой труд. Я подавляю желание зевнуть.

А что, если дело во мне? В конце концов, объективно говоря, он хорошо оснащён. Что, если моя пизда растянулась от использования, как кусок эластичной одежды, которую слишком часто стирали и носили? Какая отвратительная, пугающая мысль. Но так ли это? Может, мне стоит заняться упражнениями Кегеля или чем-то в этом роде? Или… теперь, когда Сайласу перевалило за сорок, его член уже не становится таким твёрдым, как раньше? Это как-то связано с кровотоком? Если подумать, это может быть из-за моей собственной снижающейся эластичности сосудов. В конце концов, есть большая разница между девятнадцатью и двадцатью девятью годами, о чём Сайлас любит мне напоминать.

— Ты так отличаешься от той, какой была при нашей первой встрече.

В нынешние дни я просто игнорирую его, но когда он сказал мне это в первый раз, с многозначительным, смутно недовольным видом, я проплакала в ванной целый час, изучая первые тонкие морщинки, начавшие появляться на лбу и вокруг глаз, когда я улыбалась.

С тех пор я стараюсь не улыбаться.

— Можно закину ноги тебе на плечи? — спрашиваю я Сайласа, едва не добавив: «Пожалуйста, Папочка», гадая, как бы он отнёсся к этому сейчас.

Моя просьба удостаивается ещё одного недовольного взгляда.

— Всего на чуть-чуть. Я уже так близко, — лгу я, не будучи уверенной, достаточно ли ему дела, чтобы этот аргумент его убедил.

Он раздражённо пыхтит, но выпрямляется и поднимает мне ноги, пристраивая мои лодыжки по обе стороны от своих ключиц. Он нависает надо мной. Сухожилия в моих икрах и бёдрах растягиваются, но это неважно, потому что… вот оно, леди и джентльмены, у нас есть трение!

Я ахаю и стону, когда его лобковые волосы задевают мой клитор при каждом толчке, а кончик его члена томно скользит по передней стенке моей киски, задевая нервные окончания и заставляя меня сжиматься вокруг него в спазмах. Пальцы на ногах поджимаются, и я сжимаю в кулаках тёмное покрывало под собой, ощущая скользкий атлас между пальцами. Ёбанная нирвана!

— Так хорошо, да, вот так, — мяукаю я, закрывая глаза, чтобы не видеть его настоящего выражения лица и иметь возможность представить то, которое было у него десять лет назад. — О-о-ох, да, прямо там.

Внезапно звуки влажных шлепков превращаются в оркестр, и мою кожу покалывает, когда он скользит одной рукой вниз по моему бедру. Жар заливает основание позвоночника, я прогибаю спину и запускаю пальцы в свои волосы, мои стоны превращаются в крики, идущие из самой глубины груди.

Подождите! Неужели я сейчас…? Неужели я действительно смогу… о боже… блаженство ослепляет, я на самом краю, мне просто нужно перешагнуть через него, просто…

И всё исчезло.

Открыв глаза, я испускаю низкий, мятежный стон досады. Член Сайласа покоится обмякшим между моими остывающими складками, как студенистый боб какао в свежерасколотой шелухе.

В комнате стало совсем темно, не считая слабого отсвета уличных фонарей, поэтому я не вижу выражения его лица. Но голос звучит растерянно и виновато, когда он говорит:

— Извини, Рокси. Ты же знаешь, я не фанат этой позы. Я пытался, но мне нужно сменить направление, если мы хотим, чтобы я закончил.

Если мы хотим, чтобы он закончил. И полагаю, нам стоит этого хотеть, учитывая мою приближающуюся овуляцию и тот факт, что после того ужасного инцидента два месяца назад я наконец поддалась на уговоры матери и заставила Сайласа начать попытки зачать ребёнка. Вещь, которую я никогда не представляла, что совершу, вещь, которая никогда не казалась мне хоть сколько-нибудь привлекательной, за исключением гарантии регулярного внимания со стороны моего отстранённого мужа.

К моему удивлению, он ухватился за эту идею. Сказал, что мне будет полезно иметь что-то, кроме писательства, чтобы занять своё время. Он произнёс слово «писательство» пренебрежительным, презрительным тоном. Что вполне справедливо, полагаю, учитывая, что до сих пор это было скорее дорогостоящим хобби, чем начинанием, приносящим какой-либо доход. Я и сама использую такой же тон, когда говорю о том, чем занимаюсь. И всё же я ненавижу, когда так делает Сайлас. Именно ради замужества с ним я бросила учёбу в университете. И именно из-за его постоянной должности мы живём здесь, слишком далеко от чего бы то ни было, чтобы я могла найти более традиционную работу.

Сайлас начинает поглаживать свой член с выражением предельной сосредоточенности — тем самым, которое я видела на его лице при изучении редких исторических фолиантов. Я протягиваю руку и обхватываю его мошонку, перекатывая яички между пальцами, время от времени решаясь на осторожное потягивание или мягкое сжатие.

— Да, вот так хорошо, — хрипит он, запрокидывая голову, пока член в руке неуклонно твердеет.

Он представляет собой пленительное зрелище, наполовину окутанный тенями. Густая копна волос, его тёмная, ухоженная борода, широкие плечи, массивная грудь, вздымающаяся от монументальных вдохов, твёрдая, жилистая плоть в его руке — идеально прямая и угрожающая.

Я прикусываю губу.

Сайлас наклоняется надо мной и проникает в мой вход, и мы возвращаемся к натруженному кряхтению и солёному дождю. Я издаю долгий вздох, даже не пытаясь сдержаться, но не думаю, что он замечает.

— Вот так, малышка, это так хорошо, — стонет он, ускоряя темп.

Если ты так говоришь, — хочется ответить мне, но я сглатываю это замечание.

Мои мысли переключаются на покупки, которые сделала сегодня. Я превратила это в целую поездку и укатила в Кесвик. Я думаю о бесконечных рядах молочных продуктов, пакетах молока и мягких, вытекающих французских сырах. Думаю о буханках хлеба, нарезанных и упакованных с безупречной точностью. Думаю о разноцветных пачках орехов.

И когда Сайлас просовывает руку под меня и переворачивает, я думаю о мясном прилавке и куске филе, который купила для воскресного жаркого. Я думаю о том, как мясник держал его на ладони, прежде чем шлёпнуть на подготовленную обёртку.

Уткнувшись в подушку, я чувствую, как моё лицо горит от собственного дыхания. Но я продолжаю лежать в этом удушающем жару, взвешивая свои варианты.

Позиция сзади, когда я лежу плашмя на животе, в последнее время стала любимым финалом Сайласа, так что я знаю: у меня осталось совсем немного времени, чтобы хоть что-то из этого извлечь. В акте неповиновения я упираюсь коленями, сильно вжимаюсь бёдрами в его бёдра, напрягаясь так, словно пытаюсь нести его вес на своей спине.

— Что, хочешь на четвереньки, малышка?

— Угу.

— Да, хорошо.

Тяжесть исчезает, его руки обхватывают мою талию, и он приподнимает меня. Я принимаю позу, низко опираясь на локти и колени, изгиб задницы твёрдо и остро упирается в его пах. Сайлас входит в меня по самое основание, его лобковые волосы грубо ощущаются в моей интимной зоне. Он вращает бёдрами, и я громко выдыхаю с нарастающим экстазом. Удовольствие скручивается внутри всё туже и туже с каждым его толчком, блаженство скапливается в моих клетках и вот-вот готово выплеснуться через край.

Проблема в том, что неуклонно растущий темп движений Сайласа подсказывает мне: он кончит быстро, и почти наверняка раньше, чем справлюсь я. Ну уж, мать твою, нет! Только не тогда, когда я так близко.

Он уже стонет, и я оглядываюсь через плечо, различая его закрытые глаза и приоткрытые губы даже в темноте комнаты. Он начал пульсировать внутри меня, и это ощущение посылает разряды по моим спазмирующим, нуждающимся стенкам.

Нахрен всё. Если я ничего из этого не получу, то с таким же успехом могу испортить всё и ему.

— Эй, Папочка, — мягко обращаюсь к нему, всё ещё повернув голову, чтобы увидеть, как его глаза распахиваются от удивления. — Папочка, ты ведь не откажешься засунуть палец мне в задницу, а?