Демонические наслаждения

Я снова и снова говорю себе, что решила сыграть примерную жену на этот вечер ради того, чтобы умилостивить Сайласа после вчерашнего, а не потому, что мне хочется тянуть время или, ещё лучше, вообще избегать работы над следующей книгой. Я выкрутила термостат повыше, чтобы можно было надеть красное облегающее платье, которое любит Сайлас, и не мёрзнуть. Я накрыла на стол и достала вычурные латунные канделябры, семейные реликвии, перешедшие от бабушки Сайласа. Или от двоюродной бабушки? В любом случае, я вставила в них новые свечи и зажгла. Расставленные ровно по столу, сейчас они главный источник света в комнате, вместе с люминесцентными полосами под кухонными шкафами.

Первый этаж в нашем доме устроен по принципу открытого пространства. Арка ведёт из передней на кухню, а наша длинная прямоугольная гостиная тянется параллельно и передней, и кухне, а соединяет всё это неоправданно большой обеденный стол, на котором настоял Сайлас. И хотя Сайлас полностью обновил дом, когда впервые сюда переехал, обставив его безвкусной современной мебелью, с чем я никогда бы не согласилась, если бы мы уже тогда жили вместе, деревянный пол остался оригинальным, о чём говорят многочисленные царапины и неровности. Сайлас их ненавидит, а мне кажется, они придают характер нашему дому, у которого иначе вообще не было бы характера.

Я бегаю по кухне босиком, ставлю в духовку противень с домашними йоркширскими пудингами и перекладываю овощи и картофель в сервировочные блюда.

Достаю вино из холодильника, размышляя, заметит ли Сайлас, что бутылка уже наполовину пустая, когда пламя свечей дрожит, и тени пляшут по потолку, словно от внезапного сквозняка. Я ставлю бутылку на деревянную столешницу и поворачиваюсь, чтобы достать из ящика штопор. И именно тогда замечаю нависающую тень в арке: внушительную и совершенно неподвижную.

— Сайлас, это ты? — неуверенно спрашиваю я.

Меня коробит, потому что, хотя я узнаю̀ его силуэт, я узнала бы его где угодно в мире, ему совершенно не свойственно входить в дом бесшумно и не объявляя о себе. И потом… он стоит иначе. Выше и жёстче, плечи шире и ровнее, словно его осанку нисколько не искривили годы и годы, проведённые над тетрадями и работами.

— Ты как раз вовремя. Ужин почти готов. Раз уж вчера мы его не устроили, я сделала ростбиф. И йоркширские пудинги, твои любимые, — щебечу я, мой голос звучит пронзительно на фоне молчания Сайласа, давящего, как надвигающаяся гроза.

Он не отвечает. Просто стоит совершенно неподвижно и смотрит на меня, а лицо скрыто в тени передней. Но направленный взгляд всё равно ощущается, на каком-то подсознательном, почти физическом уровне.

— Сайлас? Что-то случилось?

Он наконец входит на кухню, и, хоть здесь и сумрачно, свет падает на его лицо, одновременно знакомое и незнакомое. Как будто привычные, въевшиеся усталые линии сгладились, чтобы уступить место другим, похожим на рубцы от лезвия, вырезающим на нём жестокую гримасу.

— Сайлас, что произошло?

Паника, которую я никогда бы не подумала, что он способен во мне вызвать, накрывает меня, и я лихорадочно перебираю в памяти, чем могла его разозлить. Но ничего не нахожу. Я ему не изменяла, ни разу не тратила значительных сумм без его разрешения, я была для него не иначе как образцовой маленькой женой. Тогда что? Его уволили? Можно ли уволить, если у него бессрочный контракт?

Резкий запах подгоревшего теста жалит ноздри, и я бросаюсь к духовке, чтобы достать пудинги.

— Оставь, — низкий, хрипловатый голос останавливает меня на месте. Интонация ровная и чужая, но тембр такой, который я узнала бы даже во сне.

— Что?

— Я сказал: оставь, — повторяет Сайлас, подходя ближе.

— Сайлас, ты меня пугаешь, — я подавляю желание отступить от него.

— Хорошо. Страх и есть правильная реакция на меня, — говорит он, и уголок его рта дёргается в чём-то почти, но не совсем похожем на улыбку.

Затем, слишком быстро, чтобы я могла полностью осознать цель этого движения, он сметает мои тщательно расставленные тарелки, бокалы и канделябры со стола одним решительным взмахом руки. Я так медленно осознаю случившееся, что звон бьющегося фарфора достигает моих ушей с задержкой, рассинхронизировавшись с тем, что видят мои глаза, и словно не имея отношения к осколкам стекла и фарфора на полу.

Дыхание спирает в горле, лёгкие сжимаются почти так, словно моё тело решило, что лучше задохнуться, чем сносить гнев обезумевшего мужа. Я снова в той уборной на втором этаже в последний день ноября, тянусь за последней сигаретой в своей жизни, и воспоминания проносятся перед глазами.

Но, прежде чем я успеваю либо умереть, либо заново обрести способность дышать, Сайлас наступает на меня — его движение плавное и угрожающее. Его руки обхватывают мою талию, пальцы впиваются в нижние рёбра, вскрик срывается с моих губ, когда он поднимает меня и с силой усаживает на расчищенный стол. Его лицо зарывается в мои волосы. Его дыхание щекочет меня, и я прерывисто хихикаю.

— Сайлас, что ты делаешь?

Я упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь оттолкнуть, заставить посмотреть на меня, заговорить со мной, объяснить, что происходит. Но он игнорирует мои усилия, неподвижный, как гора.

Запах гари становится резче, но мне плевать.

— Что я делаю? — хрипит он, повторяя за мной. — Я втрахиваю в тебя сына, вот что я делаю.

Жар заливает меня с головы до пят и скапливается внизу живота. Я издаю потрясённый вздох. Не помню, когда он в последний раз говорил со мной в таком тоне.

— А вдруг будет девочка? — подразниваю я его, не в силах сдержаться, хотя на подсознательном уровне чувствую, что это замечание неуместно, и испытываю неловкость — ту самую, какую испытала бы, если бы рассказала шутку, над которой никто не засмеялся.

— Нет, — более ощутимый поток его дыхания обжигает мою обнажённую кожу, когда он выдавливает это слово с контролируемой агрессией в голосе. — Нет, я делаю только сыновей.

— Хорошо, Папочка, — это вырывается прежде, чем я успеваю себя остановить, но моя тревога быстро сменяется заинтригованным возбуждением.

Сайлас лишь рычит в ответ. Он забирается мне под юбку обеими руками. Я упираюсь ладонями в гладкую поверхность стола, готовясь приподняться, чтобы позволить ему стянуть трусики. Но вместо этого он цепляет пальцами кружево, крепко сжимая его. Звук разрывающейся ткани звучит шокирующе громко для такого маленького клочка материи, но у меня нет времени раздумывать об этом. Потому что он стягивает ошмётки моих порванных стрингов вниз по ногам и бесцеремонно швыряет их на пол.

Он выпрямляется, убирая лицо от меня, густые каштановые волосы с совсем лёгкой проседью падают ему на глаза. Он толкает меня в плечи, отклоняя назад так, что я опираюсь на локти позади себя. Затем хватает меня за бёдра, дёргая вперёд, пока мой вес не перемещается в основном на поясницу. С задравшимся подолом платья моя пизда оказывается прямо перед ним, ничем не скрытая и готовая к тому, чтобы её взяли. Моё дыхание учащается, пульс молотит в ушах.

Он без колебаний проводит рукой по внутренней стороне моего бедра, три пальца уже скрючены «когтем». Он проникает в меня диким, резким толчком, и я вскрикиваю, вздрагивая.

Растирая мой клитор большим пальцем, Сайлас издаёт недовольное, гортанное ворчание:

— Ты не готова ко мне, — говорит он, продолжая грубо трахать меня пальцами, голос его звучит низко и сурово. — Сегодня будет единственный раз, когда я прощу тебе это без последствий.

Я издаю не то стон, не то вопль, когда он перестаёт толкаться рукой и вместо этого сильно вдавливает подушечки пальцев в мою переднюю стенку. Я сжимаюсь вокруг них, и волна блаженства накрывает меня. Я стону, закрывая глаза.

— Отныне я хочу, чтобы ты день и ночь думала о том, как мой член впрыскивает в тебя моё семя. Хочу, чтобы ты трогала себя достаточно часто, чтобы твои трусики были постоянно мокрыми, но никогда не доводила себя до оргазма самостоятельно, — монотонно продолжает он, сводя костяшки пальцев вместе, а затем разводя их, чтобы растянуть меня. — Потому что отныне ты кончаешь только тогда, когда я позволю. И когда я приду, чтобы взять тебя, я ожидаю, что твоя пизда будет изголодавшейся по мне и жаждущей выдоить из меня каждую каплю моей спермы.

Он проворачивает руку в моей киске со всхлипом моего нарастающего возбуждения, и я ахаю. Когда в последний раз я была такой мокрой сама по себе? Когда его костяшки трутся о мой клитор, моя голова бессильно откидывается назад.

— Если ты ещё раз позволишь себе быть настолько не готовой ко мне, я тебя накажу, — угрожает он со зловещим эхом в голосе.

И в своих мыслях я снова двадцатилетняя, перекинутая через его колено, мою задницу отшлёпывают до беспамятства по какой-то случайной причине, а по телу пробегает электрическое удовольствие от «шариков Венеры»⁴, которые он засунул в меня заранее.

— Да, Папочка, — тяну я охрипшим голосом.

— Не называй меня так, — выдавливает он сквозь стиснутые зубы, строго и сердито.

О, это действительно обещает стать лучшим трахом за последние три года.

— Думаю, мне нужна серьёзная порка, Папочка. Пока я её не получу, я буду называть тебя как захочу.

С волосами, до сих пор падающими на глаза, Сайлас криво ухмыляется — и эта его кривая улыбка кажется новой и жестокой, но притягательной. Запах гари становится невозможно игнорировать, и в потемневшей комнате становится всё туманнее — она наполняется дымом, валящим из духовки.

— Ты вообще не будешь меня никак называть, — говорит мне Сайлас со зловещей ноткой в голосе. — Потому что я заставлю тебя кричать, а не разговаривать. А теперь оставайся так. Не двигайся.

— Да, Папочка, — пропеваю я, но он бросает на меня смертоносный взгляд сквозь пряди волос, пока с яростным рывком выдёргивает ремень.

Кипящее предвкушение затапливает меня при резком звуке расстёгиваемой молнии. Он высвобождает свой член, настолько твёрдый, что проступают вены, а по набухшей головке скатываются капли предэякулята.

— Дай мне вылизать его для тебя, Папочка, — сладко предлагаю я, но Сайлас даже не удостаивает меня взглядом, пристраивая кончик к моему входу, томно прослеживая щель, размазывая мои и свои соки по краям, дразня до тех пор, пока я не начинаю мучительно стонать, а мои глаза почти закатываются.

— Не сегодня. И я сказал тебе не называть меня так.

Я хочу подтолкнуть его к действиям на моё непослушание, мысли невольно обращаются к ящику под кроватью наверху, где спрятаны давно не использовавшиеся наручники, флоггеры и даже трость на случай, если он почувствует себя особенно неумолимым. Но мне не дают шанса.

Вместо того чтобы просто войти в меня, он хватает меня за бёдра, так что половинки моей задницы удобно ложатся в его огромные ладони. А затем, резко, он дёргает меня на себя, заставляя мою пизду насаживаться на всю его длину. Экстаз пронзает мой клитор, словно острый нож, пока он не упирается в самое дно, ударяя в шейку матки с силой падающего молота. Мои внутренние стенки спазмируют, растягиваясь вокруг него невероятно туго, и — как он и хотел — я кричу.

— Как ты это делаешь? — выдыхаю, пока он вращает бёдрами, а давление на мою точку G ритмично нарастает и убывает, подобно сводящему с ума сердцебиению.

У меня возникает искушение заметить, насколько больше кажется его член, но я молчу, боясь, что он обидится на намёк, будто его размер когда-либо был недостаточным. Что, справедливости ради, было не так. Но почему сейчас я чувствую его настолько остро?

— Почему ты всё ещё разговариваешь? — рычит он, крепко удерживая меня на месте, но отклоняясь назад на подушечках стоп так, что его бёдра медленно отдаляются от моих.

Он выскальзывает из меня, пока внутри не остаётся только кончик, и от этой неспешной ласки его уходящего члена моя пизда пульсирует от неконтролируемой нужды. Когда лишь едва больше сантиметра его ствола зажато между губами моей киски, он выпрямляется, десятикратно увеличивая давление. Он покачивается почти незаметно для глаза, но это безжалостно истязает меня до тех пор, пока я не начинаю дрожать, а в глазах не вскипают слёзы.

— О-о, бля-я-дь, — вскрикиваю я, зажмурившись. — Ебать, охуеть, сука…

— Опять слова, — ворчливо рокочет он, и его правая рука покидает мясистую часть моего бедра лишь для того, чтобы мгновение спустя с силой обрушиться на неё звонким шлепком.

Я вскрикиваю, кожа горит от удара, но болезненный звук быстро сменяется экстатическим, когда он вгоняет в меня свой хуй с такой силой, что стол вместе со мной отъезжает от него, скрежеща по полу громким, неприятным визгом. Я кричу от яростной вспышки блаженства, пронзающей всё моё тело. А затем от грубого удара левой руки Сайласа, на этот раз пришедшегося в бок моей задницы, жжение от которого проникает глубоко в плоть.

Мои глаза слезятся не только от мощной смеси боли и удовольствия, но и от дыма, медленно заполняющего комнату. Сайлас ускоряет темп, вбиваясь в меня и выходя обратно, каждый раз подавая стол на несколько шагов вперёд и сопровождая каждый толчок беспощадной поркой, пока моя кожа не становится ярко-красной, а я не начинаю тяжело дышать, просто чтобы справиться. Его действия почти невыносимо болезненны, но так же болезненна и обжигающая радость, пожирающая каждую мою клетку. Я валюсь на спину, ударяясь головой с громким стуком. Тяну себя за волосы и закрываю лицо ладонями, а когда убираю их, они чёрные от смеси слёз и размазанной туши.

Я чувствую себя истерзанным, порочным месивом, лишённым всякого достоинства и более чем готовым умолять о разрядке — единственном, что может спасти меня от полного безумия.

— Сделай так, чтобы я кончила, — молю я, почти рыдая. — Папочка, пожалуйста, дай мне кончить. Мне это так нужно.

Он посмеивается, и кривая ухмылка на его лице кажется дьявольской.

— Ещё нет, моя порочная прелесть, — монотонно произносит он. — Ещё нет.

У меня нет времени раздумывать над его новым удивительным прозвищем для меня. Потому что он выскальзывает из меня и отступает назад. Возбуждение на моих обнажённых складках, нежных от трения и опухших от желания, мгновенно остывает.

Я хочу запротестовать, но, прежде чем мне удаётся подобрать слова, он приказывает суровым, бескомпромиссным тоном:

— Развернись и нагнись над столом.

Я прикусываю губу, охваченная ледяным восторгом.

— Не заставляй меня повторяться, Роксана. Я не просил.

Ухмыляясь, я повинуюсь. Сухожилия на задней стороне бёдер растягиваются, а кожа покалывает от предвкушения, когда я прижимаюсь грудью к гладкой поверхности.

— Ноги шире, — раздаётся сзади властный хрип, и я делаю то, что мне велено.

Сайлас подходит ближе, пока его член не прижимается плашмя к скользкой ложбине, которая при этом контакте начинает настойчиво пульсировать. Твёрдая плоть доходит далеко за место соединения ягодиц, едва не скрывая мой другой, более непристойный вход. Эта угрожающая близость искушает меня, заставляя желать сделать шаг назад и позволить ему прорваться внутрь.

— Хватайся за край стола и держись.

Я вытягиваю руки и делаю именно это, костяшки пальцев белеют, а сердце колотится в ушах. Я смутно замечаю, что по комнате теперь кружатся струйки тёмного дыма.

Словно интуитивно угадав направление моих недавних мыслей, Сайлас кладёт ладонь горизонтально на мой зад и раздвигает ягодицы с гортанным, озадаченным «хм-м».

Я издаю сдавленный, неопределённый звук, не понимая, хочу ли выразить этим протест или разрешение. Но в любом случае Сайлас не ждёт ни того, ни другого. Я слышу влажный шлепок — он смазывает пальцы слюной во рту, а затем, вскоре после этого, мой вскрик отскакивает от стен, когда он вонзает два пальца в мою задницу одновременно с тем, как кончик его члена вбивается в меня глубоко, словно стенобитное орудие.

— Блядь, Сайлас! — кричу я.

Он долбится в меня снова и снова, с силой, одновременно разоряя меня своими пальцами.

— Опять… ёбаные… слова, — рычит он в промежутках между толчками.

Я лишь вою в ответ, пока обжигающий жар стремительно нарастает глубоко в моём теле, а экстаз затягивается вокруг меня, словно петля. Я зажмуриваюсь и стискиваю зубы, но даже это не помогает заглушить восторженный визг, который беспрестанно рвётся из моего горла.

Свободная рука Сайласа находит мои волосы и крепко сжимает их в кулак. Он приподнимает мою голову, и жар его крупного, сильного тела обволакивает меня, когда он склоняется надо мной. Его дыхание щекочет меня, когда он шепчет мне на ухо:

— Ты всё хочешь называть меня «Папочкой», но ты ведь не хочешь, чтобы я трахал тебя как папочка, верно? Ты не хочешь, чтобы о тебе заботились. Ты жаждешь быть разорённой. И именно это ты получишь.

Должно быть, он доволен, потому что ему наконец удалось лишить меня способности говорить. Я просто продолжаю рыдать — не столько в ответ на его слова, сколько на то, как он уничтожает мою пизду: безжалостно и неумолимо, словно намереваясь сделать так, чтобы я больше никогда не смогла ею воспользоваться. Вторжение его пальцев чуть выше не менее брутально, их толчки глубокие, быстрые и полностью доминирующие. Слёзы текут по моим щекам, дым обжигает горло, а передняя часть бёдер и промежность сильно разбиваются о край стола. Не то чтобы у меня было много внимания на такие незначительные неудобства.

Несмотря на мои усилия удержать его на месте, стол скребёт по полу, соревнуясь по громкости со звуками, которые издаю я, пока Сайлас продолжает вбиваться в меня, трахая жёстче, чем когда-либо в жизни, разоряя меня более основательно, чем я считала возможным. Он не просто перекраивает мои органы, он их уничтожает, и всё это слишком чересчур — будто я сражаюсь лишь за то, чтобы просто выжить. Мощный оргазм созревает внутри, но я не нахожу в себе сил его достичь. И всё же последнее, чего бы я хотела, — это просить его быть нежнее. Я наслаждаюсь его редкой свирепостью, эта опасная пытка, своего рода эджинг⁵, заставляющий моё непрекращающееся удовольствие раздуваться до животных масштабов, далеко за пределы разумного или даже терпимого.

Пока одна рука всё ещё глубоко зажата между моих ягодиц, пальцы другой руки Сайласа касаются моих губ и силой проталкиваются в мой рот.

— Соси их, — приказывает он мне ровным, сдавленным голосом, и то, что я делаю, нельзя даже назвать подчинением, потому что у меня больше нет ничего похожего на свободную волю или способность протестовать, когда он командует.

Я прижимаюсь зубами к его костяшкам и, перебирая под ними языком, тяну их так, словно это его член. Сайлас удовлетворённо ворчит позади, прерывая толчки, чтобы повращать бёдрами. Основание его плоти давит на мою лобковую кость, безжалостно растирая её, словно намереваясь содрать окружающую кожу. Я визжу и впиваюсь в его пальцы. Он мрачно посмеивается и возобновляет свои движения, работая во мне как поршень, пока я не покрываюсь холодным потом.

То, как я полностью теряю контроль, та интенсивность, с которой он заставляет моё тело реагировать, почти ужасает. Боли больше нет. Ни жара, ни холода. Ни звуков, ни вкусов. Только солнечная буря, бушующая внутри меня. Я слепа и глуха, и в таком состоянии не увернулась бы даже от падающего дерева. Моё тело мне больше не принадлежит. Оно стало лишь проводником для силы, против которой само бессильно.

Но затем член Сайласа в моём теле яростно пульсирует в преддверии его собственной кульминации, и его карающий темп слегка замедляется. Ровно настолько, чтобы я могла взлететь. Электрический разряд прошивает меня до самых кончиков пальцев рук и ног. Я дрожу и содрогаюсь, лёгкие перехватывает. И всё погружается во тьму, пока я проживаю самый сокрушительный оргазм в моей жизни.

Когда прихожу в себя, я неистово кашляю, дым обжигает мои лёгкие изнутри. Я всё ещё лежу на столе, но на спине, хотя и не помню, как переворачивалась. Сайлас возвышается надо мной, закинув мои ноги себе на плечи.

— Ой, да ладно тебе, — жалуюсь охрипшим голосом. — Я думала, мы договорились, что не будем заниматься всей этой чепухой с попытками зачать… о-о-ой, АЙ! — мои руки взлетают к животу, глаза едва не вылезают из орбит. — Жжёт!

— Это пустяки, всё будет в порядке. Дай себе минуту, — говорит Сайлас ровным тоном. — Дыши глубже.

Я хнычу, затем открываю рот, чтобы поспорить с этим утверждением.

— Роксана, делай, что я говорю. Глубокий вдох, прямо сейчас, — его пальцы крепче сжимаются на моих бёдрах.

В его взгляде и в этом едва уловимом жесте есть что-то настолько твёрдое, настолько властное, что протесты замирают на моих губах, и я просто делаю то, что он хочет: глубоко вдыхаю, затем выдыхаю, раз, два, три… только чтобы понять, что он был прав — жжение утихает. И всё же, что это, мать его, было? У меня какая-то инфекция?

Впрочем, у меня нет времени раздумывать над этим, так как есть дела поважнее. Например, тот факт, что проклятые йоркширские пудинги вот-вот сожгут наш дом. Я снова кашляю, слёзы текут по щекам.

— Мне нужно вытащить их, пока мы тут не задохнулись, — пытаюсь скатиться со стола, но Сайлас крепко удерживает меня на месте.

— Нет. Оставайся здесь и держи ноги поднятыми, иначе будут последствия, — угрожает он и направляется к духовке.

Будучи собой, я, конечно, подумываю о непослушании. Но я настолько опустошена, настолько полностью удовлетворена, что на сей раз даже я решаю не рисковать. Вместо этого обхватываю руками согнутые колени и наблюдаю, как он открывает хромированную дверцу встроенной духовки и лезет внутрь. Из-за сильной усталости мне требуется минута, чтобы до конца осознать увиденное, а к тому моменту, как я осознаю, Сайлас уже возвращается к столу.

— Как ты не обжёг руки? — спрашиваю, приподнимая голову, чтобы заглянуть ему в лицо. — Ты же не надел прихватки!

— Хм. Похоже, я их немного обжёг, — он переворачивает ладони и растопыривает пальцы, глядя на них с неким недоумением.

Затем его взгляд с хмурым выражением перемещается на мою пизду.

— Ты протекаешь.

— Ну а чего ты ожидал? — усмехаюсь я, снова откидывая голову и закрывая глаза. — Твоей спермы было так много. Серьёзно, что с тобой сегодня такое?

Он не отвечает.

— Дай я тебя вытру, — говорит он вместо этого.

Я жду, что он пойдёт за бумажными полотенцами к кухонной стойке. Именно поэтому для меня становится полной неожиданностью, когда его язык прорезает мою щель, а затем облизывает всё вокруг — ловкий и гибкий в своём целенаправленном движении, пока его руки мнут мои бёдра.

— Твою мать, Сайлас! — ахаю я от этого вторжения.

Сначала он лишь стонет в ответ, обводя мой клитор кончиком языка. Звук, который он издаёт, настолько полон му̀ки и страдания, что это задевает что-то нежное внутри меня, и внезапно этот жест кажется скорее интимным, чем эротическим. Более интимным, чем любое наше взаимодействие за последние годы.

— Сайлас…

Он на мгновение прижимается лицом ко мне, его щетина жёсткая, но само прикосновение нежное.

— Порочная прелесть, — тянет он, и его дыхание обжигает мою плоть. — Как мне вообще когда-нибудь может стать мало твоего вкуса?

— Глупый вопрос, — отвечаю я. — С чего бы тебе вообще должно стать его мало?