Демонические наслаждения

30 ноября прошлого года.

То, насколько отвратительно у Уиллоу Бэйкер пахнет изо рта, само по себе доказательство её мерзости. Даже при том, что по зданию разгуливает стрелок, я скорее предпочту столкнуться с ним лицом к лицу, чем ещё минуту торчать напротив неё.

— Уиллоу, да отпусти ты меня нахуй! — рычу на неё, но бесполезно.

Держа меня за обе руки, она всё пытается вытащить меня за дверь, волосы у неё взъерошены и стоят дыбом вокруг распухшего, свекольно-красного лица.

— Нам надо идти, нам надо идти! — визжит она, в ноздри бьёт новый порыв гнили и жвачки со вкусом арбуза. — Тут только один выход, мы не можем здесь оставаться, если он нас найдёт, нам будет некуда бежать⁠…

Желудок неприятно сводит, хотя трудно сказать, от её слов это или просто от неё самой.

— Если он нас найдёт, он пристрелит нас на месте. Нам надо прятаться, тупая ты пизда, — шиплю на неё, даже не пытаясь смягчить слова.

Во-первых, через час мы будем мертвы, а во-вторых, судя по её выпученным, обезумевшим от паники глазам, она всё равно ничего не вспомнит, даже если мы чудом выживем. Несмотря на серьёзность ситуации, несмотря на собственный страх, который обматывает меня льдом, есть что-то невероятно освобождающее в том, что я могу сказать ей в лицо всё, что хочу, без последствий. И, господи, я собираюсь насладиться этой свободой, если это последнее, что у меня будет. Особенно если это последнее, что у меня будет.

Уиллоу продолжает тянуть меня, издавая звуки, похожие на ослиный рёв.

— Отпусти меня нахуй. Ты вообще представляешь, как сильно я тебя ненавижу? Как ты меня, блядь, достала, постоянно пытаясь говорить со мной о своих тупых личинках? С какого хуя ты решила, что мне это интересно? И твои ёбаные замечания про то, как я одеваюсь, и твои бесконечные напоминания, что я не из этой страны? Ой, зелёный чай, Роксана, это вы там в Польше пьёте? А как это будет по-польски, Роксана? Ой, какие мы, должно быть, странные для польской девочки, — передразниваю я её нытьё, а потом голос у меня становится жёстче. — Я из Румынии! Не из Польши! Десять ёбаных лет этого дерьма! — я пытаюсь вырваться, но хватка её коротких, унизанных кольцами пальцев оказывается на удивление сильной. — Мне поебать, что ты будешь делать, только отъебись от меня. Выкручивайся сама! И прекрати этот ёбаный шум, он тебя услышит, и ты нас обоих угробишь!

Не то чтобы они и так не доставляли мне удовольствие, но мои слова доставили бы мне ещё больше радости, если бы хоть как-то действовали на Уиллоу. Но она полностью не в себе. По её лицу вообще не видно, чтобы она понимала хоть слово из того, что я говорю.

Как это недостойно!

Мне тоже страшно, страшнее, чем когда-либо в жизни: конечности немеют от ужаса, руки дрожат. Но я не думаю, что когда-нибудь смогла бы вот так потерять контроль над собой. Люди, которые могут, отвратительны.

Я смотрю в зеркало над тумбой у раковины: в отражении виден длинный туалет, два ряда деревянных кабинок друг напротив друга на фоне потрескавшейся белой плитки. И мы с ней впереди, в нашем враждебном полуцепе. На моём лице написано, что с меня хватит.

Я с силой вгоняю колено Уиллоу в промежность. Приём работает против женщин так же хорошо, как и против мужчин, одна из немногих полезных вещей, которым меня научили в школе. Уиллоу наконец отпускает меня и зажимает руки между ног, задыхаясь и сгибаясь пополам. Как бы ни было приятно на это смотреть, я не трачу ни секунды. Резко развернувшись, иду к кабинкам, чтобы спрятаться в одной из них.

Но я делаю всего несколько шагов, когда позади раздаётся громкий хлопок, а следом почти сразу второй, оглушительный. По мне проходит резкая дрожь, словно холодный фронт разрезает воздух.

Медленно оборачиваюсь, настолько уверенная в том, что увижу, что, когда взгляд наконец упирается в картину передо мной, меня почти накрывает дежавю, ощущение, будто я проживала этот миг тысячу раз. Уиллоу распластана на полу, брызги её крови марают белизну плитки рядом с сушилкой для рук, а более крупная лужа молча расползается вокруг её безжизненного тела.

Эндрю, блядь, Уилсон в вельветовых брюках стоит над её неподвижным телом, пот блестит на его лысеющей голове. Как пара смоляных глаз, ствол его дробовика смотрит прямо мне в лицо. Ужас скручивается в животе, как клубок змей, вымоченных в кислоте.

Эндрю холодно смотрит на меня, прищурив один глаз у своего клювовидного носа, целясь в меня.

— Подожди! Подожди! — выдавливаю, поднимая руки в жесте сдачи, совершенно не представляя, что именно сказать, чтобы он не пристрелил меня на месте.

Взгляд цепляется за прямоугольную выпуклость в кармане вязаного платья Уиллоу.

— Дай мне стрельнуть у неё сигарету, — показываю на неё, не понимая, что именно хочу сказать, пока не говорю. — Я бросила два года назад, потому что Сайлас меня заебал своим нытьём, и, сука, как же я жалею, что бросила. Дай мне выкурить одну. Давай, Уилсон, я же не так уж много прошу.

Он молча смотрит на меня одно мгновение, ноги у меня грозят подломиться.

Но потом он опускает дробовик и резким движением головы даёт мне разрешение. Я, спотыкаясь иду к телу Уиллоу, если это уже тело.

Не могу решить, присесть ли рядом с ней на корточки или опуститься на колени, и в своей бешеной нерешительности делаю что-то среднее: неловко падаю на одно колено, а вторую ногу сгибаю перед собой. Колготки рвутся по вертикали прямо в паху, и я, по-дурацки, чувствую смущение. Я злюсь. На себя и на Уилсона. Он сейчас меня пристрелит. Я не обязана сохранять перед ним приличия. Даже если я от страха обделаюсь, а люди, уверена, в таких ситуациях так и делают, я не собираюсь краснеть из-за него. И так достаточно того, что он видит меня напуганной. Он не имеет права видеть меня ещё и униженной.

Пальцы у меня заметно устойчивее, чем раньше, когда я лезу в карман Уиллоу, нащупываю обёрнутую фольгой пачку и вытаскиваю. Меня накрывает новая волна тошноты, когда взгляд цепляется за маленькое багровое пятнышко на фольге, всего в сантиметре от большого пальца. Подавляю позыв к рвоте и вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы достать сигарету, одновременно поднимаясь. На фольге остаются жирные отпечатки там, где касаются её мои пальцы.

Выпрямляясь во весь рост, насколько это вообще возможно, я фиксирую взгляд на Уилсоне.

И тут я замечаю, что с его глазами что-то не так: радужки темнее и больше обычного, а если приглядеться, по краю будто обведены красным. Он под наркотиками? Я не знаю, какое вещество могло бы дать такое. Я думала, расширяются только зрачки. И Уилсон последняя на Земле персона, от которой я бы заподозрила злоупотребление. И всё же это многое объясняет.

Даже если так, меняет ли это что-то для меня? Он, вероятно, ещё более нестабилен, ещё более непредсказуем. С ним сложнее говорить рационально. Но, возможно, на эмоциональном, инстинктивном уровне он поддастся легче. Может, и не важно, что я скажу. Как и с Уиллоу раньше, в этих четырёх стенах, с обезумевшим Уилсоном в качестве единственного свидетеля, у меня есть свобода говорить всё, что угодно. Всё, что захочется. Позволять словам слетать с языка не думая.

— Твою мать, приятель, ты просто оказал миру услугу, — киваю в сторону обмякшего тела. — Несносная баба, — мне удаётся выудить сигарету из пачки. — Жаль только, что я, похоже, не успею насладиться тишиной.

Зажав незажжённую сигарету губами, я взбираюсь на тумбу у раковины и откидываюсь спиной на зеркало. Расшнуровываю ботинки и даю сначала одному, потом другому с глухим стуком упасть на пол, и этот звук зловеще отдаётся в тесном помещении. Столешница слишком широкая, чтобы я могла удобно на ней развалиться, не высунув ноги наружу. Поэтому просто решаю: «да и хуй с ним» — и сажусь, согнув ноги в коленях перед собой, так что край тумбы впивается мне в ступни. Я прекрасно осознаю, что моё и без того короткое платье задралось ещё выше по бёдрам.

Моя пизда теперь выставлена напоказ перед Уилсоном, прикрытая лишь крошечными чёрными кружевными стрингами и тонкими колготками, шов которых проходит вдоль моей щели, словно приглашение. Впрочем, моя поза намеренна. Я могу только надеяться, что это зрелище спровоцирует его изнасиловать меня. Это дало бы мне ещё несколько минут, как минимум, и они могли бы стать решающими — успеет ли кто-нибудь (полиция, охрана, кто угодно) добраться сюда вовремя.

Я подношу зажигалку к кончику сигареты, прикрывая её ладонью. Глубоко затягиваюсь, и первый никотиновый удар проносится по всему телу, как электричество. Выдыхая, закрываю глаза.

— Так, сука, хорошо! — говорю я. — Мне не следовало бросать.

Уилсон смотрит на меня, не говоря ни слова, но что-то в его выражении лица меняется. Будто в нём что-то ожило: предвкушение или… любопытство. Неужели я заинтриговала его? Возможно ли, что я, может быть, смогу удержать его внимание достаточно долго, чтобы успела прийти помощь?

— Кого ещё ты достал? — спрашиваю я.

Пусть расскажет о своих завоеваниях. Мужчины всегда любят это делать, и не так уж важно, что это за завоевания: животные, рыба, аватары в компьютерных играх, коллекционные марки, игрушечные поезда, женщины, жертвы убийств… мужчины любят свою добычу. Они ничего не могут с собой поделать. Этот хищный инстинкт охотника вбит им в гены ещё с доисторических времён. Каждый мужчина — охотник. Каждый мужчина — хищник.

Я бы даже пошла так далеко, что сказала бы: мужское предпочтение очень молодых женщин связано не столько с женской фертильностью, сколько с уязвимостью. После определённого возраста мы, женщины, уже никогда не сможем в полной мере воспроизвести ту наивность с распахнутыми глазами, ту податливость наших юных лет, которая непреодолимо влечёт мужчин на первобытном уровне.

Всё это означает, что единственный верный способ зажать мужское внимание в тиски, которые его не отпустят, — это заставить его видеть в тебе своё завоевание. И истинное искусство заключается в том, чтобы заставить его видеть в тебе завоевание, так и не став его добычей. Именно в этом я потерпела неудачу в своём браке.

Делаю глубокую затяжку, удерживая ароматный пар в лёгких как можно дольше, чтобы максимизировать эффект, прежде чем выдохнуть через нос. Я собираюсь сделать то же самое снова, но тут осознаю, что моя жизнь может продлиться лишь до тех пор, пока горит сигарета, и ограничиваюсь лишь скромным вдохом.

— Ну? — подталкиваю я Уилсона.

— Оливер Уиткомб, Шарлотта Хенсли, Амелия Фэйрборн, Генри Блэквуд…

— Ебать фантастика! — прерываю я, чтобы похвалить его усилия. — Блэквуд был таким мерзким типом.

— Айрис Блэквелл, Эдмунд Вейл, Джонас Редгрейв…

— Ох, как жаль, мне нравился Джонас. Мне нравилось смотреть на его задницу. Ну да ладно. Всё в порядке. Я бы хотела поблагодарить тебя за Вейла. Этот ублюдок сделал своей личной миссией никогда не позволять миру забыть, что я когда-то была студенткой Сайласа, — я стряхиваю пепел в раковину.

— Клара Рэйвеншоу, Роуэн Эш, Люциан Харроу, Тесса Уитлок.

— Представь только! Этот кампус без постоянного бронхитного хрипа Эша! И без пятен пота Харроу и ужасного цветочного платья Уитлок. Помнишь, как оно вечно застревало между булками её жирной задницы? О, теперь это место станет куда более сносным.

То «что-то» в его лице застывает в улыбке. Она едва заметная, но она есть, и это даёт мне надежду.

— Что, ты думал, ты единственный, кто хотел их пристрелить? — отвечаю ему взаимностью. — Поверь, приятель, многие из нас фантазировали об этом достаточно часто. Разница лишь в том, что ты встал и действительно сделал это, — поднимаю руку с сигаретой, словно салютуя ему бокалом.

В этот момент я осознаю, что она почти догорела, и новая волна ужаса обрушивается на меня. Стряхиваю пепел, маленький огонёк неуклонно пожирает последние крохи табака. Я сглатываю, поднимая глаза на него, и обнаруживаю, что он пристально наблюдает за мной, не мигая, а на его лице теперь играет отчётливая ухмылка.

— Кстати, было бы неплохо, если бы ты прихватил и Оуэна Пэмброка, — предлагаю я, пытаясь изобразить ответную улыбку: сообщническую, с лёгким намёком на соблазн. — Этот мерзавец однажды лапал меня на вечеринке, а когда я рассказала Сайласу, тот ответил, что я сама виновата из-за своего платья.

— Оуэн Пэмброк, — серьёзно кивает Уилсон, повторяя за мной. — Хочешь ещё одну? — спрашивает он, указывая на мою сигарету.

— Да! — бросаю окурок на пол и вытряхиваю из пачки ещё одну сигарету. — Иди к мамочке, — глупо щебечу я, прежде чем зажать её между губ и прикурить.

Уилсон посмеивается — звук низкий и гортанный, но не угрожающий.

— Что? — спрашиваю в перерывах между затяжками, пока дым застилает мне обзор.

— Ты, — просто отвечает он и опускает дробовик. — Ты мне нравишься. Очень нравишься.

Люминесцентная панель над нашими головами мерцает, свет и тени пляшут на лице Уилсона. Его губы приоткрываются, обнажая выступающие вперёд зубы. С каждой жуткой вспышкой в его привычно добродушном, лишённом подбородка лице обнажается что-то новое. Что-то похотливое. Что-то… вожделеющее.

Что-то, что заставляет меня впервые в жизни взглянуть на него как на сексуальный объект. Я чувствую, как меняется атмосфера между нами, и хотя мой разум продолжает лихорадочно соображать, ритмы тела успокаиваются: пульс замедляется, дыхание становится глубже, сами мои клетки улавливают едва заметные сигналы о том, что опасность миновала. Это заставляет меня осознать, хоть я и не совсем могу в это поверить, что я чувствую себя в безопасности.

— Конечно, я тебе нравлюсь, — откидываю голову назад и выдыхаю три идеально ровных кольца дыма. — Я женщина, которая нравится.

Поддавшись дикому импульсу, осторожно, так, чтобы это было заметно, но не выглядело нарочитым, я раздвигаю ноги чуть шире. Я чувствую, как тонкая полоска стрингов глубже врезается между ягодицами. И в то же время осознаю, что вся эта область кажется холодной от влаги, а возбуждённая кровь приливает под чувствительную кожу.

Горловой звук Уилсона, тихий, но выразительный, говорит мне о том, что он заметил моё возбуждение.

Хочу ли я, чтобы он трахнул меня по каким-то иным причинам, кроме желания повысить шансы на выживание?

Что ж, будь я проклята. Кто бы мог подумать? Но нет, дело не в том Уилсоне, которого я знала. Дело в этом новом, опасном Уилсоне, в этой его тёмной, неизведанной… личности… которая обладает надо мной безраздельной властью, которая задевает что-то глубокое и дремлющее внутри меня.

Вторая сигарета докурена, но я слишком заинтригована, чтобы снова чувствовать страх. Слишком заинтригована даже для того, чтобы кокетничать.

Я раздвигаю ноги ещё шире. Лезу между ними, сквозь прореху в колготках. Мои пальцы нежно и чувственно касаются плоти, когда я отодвигаю стринги в сторону, открывая Уилсону полный вид на мою пизду. Не обязательно в качестве приглашения. Скорее, как признание. Как причастие.

Смотри, — говорю не словами, а каждой похотливой пульсацией, каждой блестящей капелькой, украшающей мой вход. Посмотри, что ты со мной делаешь. Теперь я тебя вижу! А ты видишь меня? Мы с тобой — лишь зеркальные отражения друг друга.

И то, как напряглись морщинки вокруг его рта, говорит мне, что он действительно видит, и волна животного облегчения омывает меня. Всё моё тело обмякает, расслабляясь так, как никогда раньше.

— Я вернусь за тобой, Р-роксана, — говорит Уилсон, и, к моему огромному удивлению, он произносит моё имя не так, как англичане, а с твёрдой раскатистой «р», как люди на моей родине.

Он со скрипом толкает дверь.

— Куда ты теперь? — спрашиваю его.

Он бросает на меня последний взгляд перед уходом и произносит ровным тоном, словно говорит об очевидном:

— Как это куда? Иду убивать Оуэна Пэмброка.

В ту же секунду, как он выходит из комнаты, лампа перестает мигать. Соскользнув со стойки, я, спотыкаясь, бреду к ближайшей туалетной кабинке, и меня с силой рвёт.

Наши дни.

Мои глаза дрожат и открываются. Я лежу на спине в дверном проёме: верхняя половина тела на тёплом, мягком ковре спальни, нижняя — на холодной, твёрдой плитке в ванной.

Надо мной нависает лицо Сайласа. Над густой шапкой его волос я вижу светильник над аптечным шкафчиком: он мягко светится оранжевым.

Мой взгляд встречается с его взглядом — тёмным и неестественным. Мы смотрим друг на друга так долго, что это кажется вечностью, в тишине, более громкой, чем церковные колокола в семь утра в тихое воскресное утро.

— Ты здесь, — говорю я, когда неподвижность становится невыносимой. Простая, двусмысленная фраза, которая не выдаёт до конца моих нарастающих подозрений.

— Я здесь… Р-роксана, — спустя мгновение говорит он моё имя, после короткого колебания произнося его с идеальным румынским раскатистым «р», и в ту же секунду на его лице прорезается грешная ухмылка.

Светильник над зеркалом подмигивает мне коротким мерцанием.