Демонические наслаждения

Я промёрз до костей к тому времени, как возвращаюсь домой после последней лекции за день, и всё же, едва открыв входную дверь, я замираю на нашем пороге, рассеянно уставившись на растрёпанные бежевые волокна нашего придверного коврика.

«Не входи без вина», гласит надпись чёрным курсивом.

Мы с Роксаной бесконечно спорили из-за этой её покупки. Как обычно, она была глуха к моим протестам о том, что мне нужно иметь возможность приглашать коллег, не испытывая стыда.

Но коврик не причина моей заминки. И нет у меня особого желания продолжать на него пялиться. Нет, дело в запахе. В том абсолютно восхитительном запахе, от которого у меня текут слюнки и урчит в животе.

Бараньи отбивные.

В последний раз Роксана готовила их, когда выяснила, что тайным любовником Мии Кэмпбелл был гинеколог Уилсон, а не я. А до этого мы не ели их как минимум год, с тех пор как она, давя на чувство вины, вынудила меня потратить небольшое состояние на её издательскую затею.

Можно ли меня винить за то, что я задаюсь вопросом, какую мелкую супружескую победу она одержала на этот раз?

Увы, ничего не поделаешь, придётся войти и выяснить.

Не успеваю закрыть за собой дверь, как уже расстёгиваю пальто. В передней невыносимо жарко.

— Дор-рогой! — Роксана марширует мне навстречу, чтобы поприветствовать, в фартуке в красный горошек, повязанном поверх одного из её маленьких чёрных платьев.

Если не считать несколько жёстко прокатанного «р», слово она произносит почти как носитель языка, пусть и с чем-то близким к театральности — преувеличенно британской манерой выражаться, похожей на то, как американские актёры изображают английских персонажей. Когда мы впервые встретились, она так не говорила. Нет, тогда в её акценте была сплошная Восточная Европа. Я не вспоминал его годами, и теперь, когда вспоминаю, чувствую, как ярко-краснею, потому что у меня стоит так, что я вот-вот разорву молнию на брюках.

— Как прошёл твой день? — спрашивает она, пока я вешаю пальто, отворачиваясь от неё, чтобы она не заметила моего возбуждения.

Такое стало происходить всё чаще в последнее время, ещё одна из моих жалоб. Моё тело больше не ощущается моим.

— Ужасно, — отвечаю я. — Кажется, я чем-то заболеваю. Устал. Рассеянный. Наверное, мне придётся лечь после ужина.

Тем временем я избавляюсь от эрекции, заставляя себя думать о Беатрис Стаббс, о её тугом пучке тонких мышино-русых волос и морщинах на сухой коже.

— Ох, конечно, милый.

Она говорит это достаточно ласково, но в её голосе есть едва уловимый оттенок снисхождения. Она думает, что я преувеличиваю свои симптомы?

Не знаю, но что-то в том, как она на меня смотрит, тревожит меня, даже если я не могу объяснить почему именно. Я всё ещё пытаюсь это понять, когда позволяю ей вести меня к столу, взяв под локоть. Послушно опускаюсь в мягкое, обитое тканью кресло.

— Как насчёт чашечки чая? — предлагает она с улыбкой, которая ни капли меня не успокаивает.

Но потом я чувствую вину, потому что в чём я её вообще подозреваю? Мне нужно взять себя в руки.

— Замечательная идея, любовь моя, — говорю я. — Спасибо.

Наблюдаю, как Роксана хлопочет на кухне, и замечаю, что она, должно быть, уже вскипятила воду до того, как я вошёл, потому что она наливает её, дымящуюся, в приготовленную кружку. Кладёт чайный пакетик, прижимая его чайной ложечкой, затем достаёт молоко из холодильника и щедро плескает в мой чай, как я люблю. Она выбрасывает пустую пластиковую бутылку, не утруждая себя тем, чтобы отделить её от не перерабатываемого мусора.

Ставит передо мной чай, и я с благодарностью делаю несколько глотков, пока она приносит блюдо с картофельным пюре и поднос с бараньими отбивными.

— Без овощей? — приподнимаю брови над краем кружки, жалея о своих словах в ту же секунду, как они срываются с моих губ.

Я готовлюсь к её злости так же, как готовился бы к физическому удару, сутуля плечи и напрягая ноющие мышцы.

Но её не последовало.

Роксана лишь натянуто улыбается, усаживаясь с большим бокалом вина в руке.

— Не сегодня, — говорит она чуть слишком бодро. — Не обязательно всё время есть как кролики.

— Хех, — неловко усмехаюсь.

Я делаю ещё один большой глоток, затем накладываю себе еды, и мы оба едим молча. Что меня беспокоит, потому что обычно она пилит меня за то, что я не разговариваю с ней за ужином, каким бы я ни был уставшим, как бы нам ни о чем было говорить. Нет, она всегда настаивает, чтобы я говорил ради самого «говорения», хотя бы о погоде. Но сегодня вечером она молчит и, похоже, вполне довольна тем, что большими глотками пьёт своё красное вино, сопровождая его самыми крошечными кусочками еды.

Определённо что-то не так. Вот только бы понять, что именно.

РОКСАНА

Вкус вина густой и пряный на языке, когда я катаю его во рту, и представляю, как оно окрашивает мои зубы. Неважно, для этого и существует отбеливание. Жёлтые зубы куда проще исправить, чем лишний вес от слишком большого количества калорий. А в вине их и так немало, так что мне нужно быть осторожнее с тем, сколько я ем. Я накалываю вилкой маленький кусочек баранины, и из него сочатся жирные соки. Кладу вилку, мясо всё ещё насажено на неё, и делаю ещё глоток.

Я наблюдаю, как Сайлас начинает покачиваться на месте, едва обращая внимание на еду на своей тарелке. Его дыхание становится сбивчивым и громче. Хотелось бы, чтобы я включила музыку, чтобы мне не пришлось это слушать. Он поднимает на меня взгляд, между его бровями залегает складка подозрения. Но, прежде чем он успевает облечь это в слова, его лицо замирает, неподвижное, как каменная глыба, и такое же бесстрастное. А затем его глаза меняются, резче, чем я ожидала: радужки темнеют и расширяются. Преображение разительное, и не только в глазах, но и во всём его облике, который теперь словно рассечён жёсткими линиями и высечен злонамеренной усмешкой.

— Это ты, — приветствую я его. — Это правда ты.

И теперь, когда я вижу его таким, какой он есть, я не понимаю, как могла не увидеть его раньше. Он может выглядеть как Сайлас, но его присутствие куда больше. Будто он высасывает из комнаты весь кислород. Будто он видит до костного мозга. И теперь я знаю: нет на свете места, где я могла бы от него спрятаться.

— Я должен был догадаться, что здесь мне не придётся иметь дело со скептиком, — его голос мягкий, но оглушительный.

— Я хотела поговорить, — начинаю я чуть запыхавшись, перекатывая ножку бокала между пальцами. — И поскольку можно быть уверенной, что Сайлас никогда не откажется от чашки чая, я подмешала в молоко мои обезболивающие из дома. Из Румынии, то есть. Ну, знаешь, те, которые ты… ну, Сайлас… говорил, такие сильные, что от них ему становилось совсем дурманно. Ты это знаешь? Ты знаешь его воспоминания?

Поднимая на него взгляд с любопытством, я замечаю, что он сидит не так, как сидел бы Сайлас. Различие тонкое, но оно есть: плечи расправлены на всю ширину, спина идеально прямая, вся поза — уверенная и царственная. Под стать Барону Костей.

Видя его таким, я понимаю, что сжалась в кресле, словно готовая в любой момент сорваться и сбежать, подсознательно ожидая, что он вот-вот на меня бросится. И хотя теперь я знаю, что у меня уже было с ним много разговоров, что я лежала с ним в постели и отдавалась ему телом и душой, мой разум всё равно отвергает саму мысль о безопасности рядом с тем, чьё имя навсегда связано с ужасом.

— Да. Я знаю его вдоль и поперёк. В его теле и разуме нет ни одного уголка, который был бы для меня тайной.

Его выражение мягкое, словно он понимает, что я его боюсь, и не хочет пугать меня ещё сильнее. Он совершенно неподвижен, неподвижнее, чем вообще может быть человек. Он почти не моргает, и его взгляд ни на секунду не отрывается от моего лица.

— Дорогуша Стаббс считает, что я должна прикидываться дурочкой перед тобой. Но какого хрена я должна её слушать? — тараторю я, сердце разгоняется, а ладони становятся липкими. — Мать говорила мне, что мои предки накачивали одержимых наркотиками, чтобы выманить демона — тебя, то есть — наружу. Травами и прочим. Я хотела попробовать.

Бокал вина наконец выскальзывает у меня между пальцами и катится по столу, оставляя за собой тонкую дорожку вина. Это наконец выводит меня из оцепенения. Я не смогу ни о чём с ним договориться, если буду до усрачки напугана. Он не причинил мне вреда в ноябре, когда захватил Уилсона, — не причинит и сейчас. Ему что-то от меня нужно. А значит, у меня есть власть.

Я делаю ровный, успокаивающий вдох и расслабляю мышцы. Потом кладу руки на колени, чтобы перестать дёргаться.

— Ты боишься меня, порочная прелесть? Зачем мне вредить той, кто даст мне ключ к абсолютной власти в этом мире? Я лишь рад, что мы наконец можем поговорить, — мурлычет он.

Пойманная его глубоким взглядом, я выпрямляю бокал, наливаю в него ещё вина и делаю глоток, пока демон пожирает глазами каждое моё едва заметное движение. Я смакую, прежде чем проглотить, перекатываю вино во рту и не спешу реагировать на его слова.

— Я тоже рада, — говорю наконец. — Вся эта история о том, что я должна выносить твоего сына… что я получу взамен?

Он фыркает, почти смеясь, прежде чем понимает, что я говорю серьёзно.

— С чего ты взяла, что должна что-то из этого получить? — резко спрашивает он, его брови почти сходятся в глубокой хмурой складке.

— Это большая просьба, — пожимаю я плечами, воодушевлённая тем, как он злится. Любая горячая реакция куда более многообещающа, чем спокойное безразличие.

— Это не просьба, — шипит он. — Как бы мне ни нравилась твоя сладкая, тугая пиздёнка, я не стал бы её ебать только ради твоего удовольствия. Через твоё послушание или через твою ярость я заведу от тебя сына.

Я чувствую, как уголки моих губ растягиваются в то, что, надеюсь, выглядит уверенной улыбкой.

— Даже если тебе плевать, чего хочу я, тебе не плевать, чего хочешь ты. А ты хочешь, чтобы я стонала твоё имя от наслаждения. Чтобы я царапала ногтями твою спину. Чтобы я была для тебя такой мокрой, что по бёдрам текло бы, как слёзы. Нет смысла отрицать это, Сангрэль. Ты меня не спрашиваешь, но ты хочешь, чтобы я согласилась. Так дай мне повод, вот и всё, что я говорю.

Он выпрямляется, его губы изгибаются в неохотном восхищении.

— Ладно, мне интересно. Чего ты хочешь? Только, пожалуйста, скажи, что это не обещание проявить милосердие к этому миру. Я буду так разочарован, порочная прелесть.

— Ха! Нет! — фыркаю я. — Только те, кто считает этот мир хорошим, хотят делать в нём добро. А мне, ну, мне похуй.

Он резко моргает от удивления, затем наклоняет голову, разглядывая меня с озадаченной хмурой складкой.

— Я узнала, насколько гнилым может быть этот мир, когда мне было всего восемь, — глотаю ещё вина и чувствую, как щёки заливает жаром.

— Когда твой отец ушёл.

— Да, — мрачно подтверждаю я сквозь стиснутые зубы. — Он встретил эту женщину, Бьянку, потому что она переписывалась за рулём и врезалась в его машину на своём новеньком «Мерседесе».

Я морщусь и закатываю глаза.

— Папа развёлся с мамой, чтобы жениться на Бьянке, и забрал с собой все деньги, выплачивая не больше назначенных судом алиментов. Мы с мамой еле сводили концы с концами. Не то чтобы мы не могли позволить себе крышу над головой, но мы больше не могли позволить себе никакого веселья. Жизнь стала такой серой и безрадостной. Ни один восьмилетний ребёнок не должен чувствовать себя таким подавленным, как чувствовала себя я.

Бросаю взгляд через стол, но вместо нетронутых лучших кусков баранины передо мной я вижу пресную картошку с творогом и жидкие щи из моих воспоминаний, вспоминая, как эти блюда на вкус были ничем, кроме несчастья.

— Я постоянно умоляла отца разрешить мне переехать к нему, в его сияющий современный дом с его сияющей современной женой. Он всегда говорил, что мы не можем так поступить с мамой. Но я знала настоящую причину: я больше не вписывалась в его жизнь. Не я, с моими привычками и моей манерой говорить, слишком глубоко в меня въевшимися. В его глазах меня уже испортила моя мать из низшего класса. Я была браком, отбросом. Было больно, как он начал отчитывать меня за то, что раньше было нормальным, когда он ещё жил с нами. «Не оставляй грязную посуду в раковине, Роксана, так делают только свиньи». «Перестань смотреть этот мультик, Роксана, это для тупых». «Не используй это слово, которое ты произносила при мне тысячу раз, потому что так говорят только крестьяне, и я не хочу, чтобы моя новая напыщенная жена подумала обо мне хуже за то, что я воспитал такую маленькую гопницу».

Я допиваю то вино, что осталось в бокале, и не теряю времени, чтобы налить себе ещё. Будь здесь Сайлас, он бы бросил на меня укоризненный взгляд — и не из тех, что бывают сексуальными, — и, возможно, даже сказал бы мне сбавить темп. Но не Сангрэль.

— Я изо всех сил старалась его не раздражать, пока не начала следить за каждым словом и каждым своим движением при нём. Но этого всё равно было мало. Я никогда не могла быть идеальной. И всё же хотя бы он позволял мне приезжать к ним через выходные. До тех пор, пока не родился мой младший сводный брат. После этого пошли одна отговорка за другой. Слишком устали, слишком заняты ребёнком, не могли позволить ничего весёл… — я закрываю глаза и сглатываю обиженные слёзы, которые щиплют в глубине горла даже спустя столько лет. — Я чувствовала себя… выброшенной.

Делаю глубокий вдох.

— Я никогда никому не рассказывала, что произошло дальше. Даже Сайласу.

Открываю глаза и оцениваю выражение Сангрэля на лице моего мужа, пытаясь понять по нему, не знает ли он уже. Дорогуша Стаббс ничего не говорила о том, что демоны всеведущи, но и она ведь не всё знала. Но он, кажется, жаждет услышать продолжение, и я делаю вывод, что то, что я сейчас скажу, будет новостью даже для него.

— В следующий раз отец позволил мне приехать на Рождество. Дети из разведённых семей такие счастливчики, у них аж два Рождества! — щебечу я саркастически, копируя тон своей доброжелательной школьной учительницы, прежде чем произнести следующую фразу механически и без всяких эмоций: — Бьянка застала меня, когда я держала подушку над лицом моего младшего брата.

Я заставляю себя не отводить взгляд от его глаз, и меня бесконечно утешает то, что его лицо не искажается гримасой возмущённого ужаса, как это случилось бы, если бы Сайлас всё ещё управлял собственным телом.

— Бьянка оттащила меня от кроватки, и ребёнок в ту же секунду сделал огромный вдох и заплакал, одновременно с тем как она завизжала.

Качаю головой, и воспоминание о возмущённом лице отца заставляет кожу покрываться мурашками.

— Мне было восемь лет! Я тоже была ребёнком! Я не хотела причинить ему вред, но они сделали так, что это был он или я! Этот младенец был причиной того, что папочка меня больше не любил. Ну, он и Бьянка, но с ней я ничего не могла сделать. А младенцы, с другой стороны, они постоянно перестают дышать во сне. Я думала, никто и не заметит разницы. Всё просто… так логично складывалось у меня в голове. То есть, сейчас я вижу, где там дыры, но для восьмилетней девочки такая логика железная.

По привычке я жду от него осуждения, но его не следует. Если уж на то пошло, демон кажется слегка развлечённым.

— Боясь, что меня заберут, мама даже не позволила папе отвести меня к мозгоправу. Слава богу.

Я решаюсь на маленькую улыбку, и меня успокаивает сильнее, чем мне хотелось бы признать, когда он щедро отвечает мне тем же.

— Он отказался видеть меня после этого, как бы я ни умоляла, сколько бы раз ни пыталась позвонить, сколько бы раз ни ждала у его дома. Он заблокировал мой номер и делал вид, что не видит меня каждый раз, когда проходил мимо, пока я, стоя на коленях в слезах на его крыльце, умоляла дать мне ещё один шанс быть его дочерью. Он продолжал платить алименты, пока мне не исполнилось восемнадцать. Но он больше никогда со мной не заговорил.

Я подношу бокал к дрожащим губам и делаю глубокий глоток, алкоголь посылает по телу успокаивающую волну тепла. Затем я прищуриваюсь на Сангрэля, запирая его в своём взгляде.

— Суть в том, что мне осточертело, что меня выбрасывают. Я не хочу, чтобы ты сделал со мной то же самое. Не хочу быть просто очередной женщиной в моей семье, которую сожгут на костре ради твоей выгоды.

Его ноздри раздуваются, и на мгновение я напрягаюсь, ожидая, что он сейчас меня отчитает. Но вместо этого он встаёт и подходит, чтобы сесть рядом со мной, придвигая своё кресло к моему со скрежетом по полу.

Он запускает руку мне в волосы и дёргает, вынуждая смотреть на него. Я не сопротивляюсь, даже когда от боли глаза наполняются слезами, а сердце ускоряется, подхлёстываемое инстинктивным страхом.

— Это оскорбительный взгляд на вещи. Я ожидал от тебя большего, — рычит он.

— О, прошу простить меня самым изысканным, блядь, образом. Просто Дорогуша Стаббс сказала, что демоны покидают тело носителя, когда исполняют цель одержимости, и это убивает носителя. Она ошиблась? — вызывающе приподнимаю я брови.

— Нет, но…

— Тогда как, сука, ещё я должна на это смотреть?

— Как на высочайшую привилегию твоей жизни! — возмущённо повышает он голос, но отпускает меня.

— Да мне насрать на привилегии! — рявкаю, перекрикивая его, и со всей силы бью кулаком по столу, забыв о своём прежнем страхе. — Меня волнует, чтобы меня так ебали каждую ночь, что на следующий день я едва могла ходить. Меня волнует, чтобы я не была, блядь, такой одинокой всё время. Меня волнует ощущение, что кто-то наконец видит меня и не хочет отвести взгляд! — я сдуваюсь так же быстро, как вспыхнула, внезапно обессилев. — Останься со мной, — прошу я его твёрдо. — Останься со мной, пока он не вырастет. Согласись на это, и я не буду сопротивляться твоей воле. Я выношу и выращу для тебя твоего сына. Я сделаю всё, что ты захочешь. Что такое восемнадцать лет для демона?

Я поражена, заметив в глубоких бороздах на его лбу что-то похожее на боль.

— Ты не понимаешь, порочная прелесть. Меня связывает клятва. Та, которую я не могу нарушить, иначе буду навеки изгнан в лимб между живыми и мёртвыми.

Он сжимает мою руку в своей, большой и тёплой.

— За тысячу лет я ни разу не сомневался в своём решении принять эту клятву. Ни разу, пока не встретил тебя. Теперь я не могу не думать, что, если бы встретил тебя, когда ещё был смертным человеком, я бы никогда не поклялся Подземному миру.

Он склоняет голову, и его губы касаются моих костяшек.

— Ох, — все доводы, которые я хотела в него швырнуть, умирают у меня во рту.

— Но я выбрал путь теней и объявил своего создателя своим Врагом. Даже если теперь я вижу, что это далось ценой, — он качает головой, и его волосы колышутся волнами. — И не думай ни на миг, что ты получаешь менее желанную часть нашей сделки. Для меня время тянется вечно, и моё желание к тебе тянется вместе с ним. Ещё тысячи лет после того, как ты обратишься в прах, меня будут преследовать воспоминания о тебе.

На нас опускается значительная, тяжёлая тишина, во время которой я обдумываю смысл его слов и все возможные исходы для нас, и голова у меня идёт кругом.

— Не растрачивай впустую то время, что у нас есть, Роксана, — снова говорит Сангрэль спустя некоторое время. — За всё, что ты со мной делаешь, я тебя оплодотворю. Блаженная капитуляция куда лучше для тебя, чем болезненное поражение. Зачем сопротивляться тому, чем ты можешь наслаждаться?

Ну, твою ж мать, — мрачно думаю я.

Вместо ответа я бросаю бокал и делаю глубокий глоток прямо из почти пустой бутылки вина.