Демонические наслаждения

Шесть месяцев спустя.

Солнечный свет падает мне в глаза сквозь щель между шторами и ласкает лицо так, как это сделал бы любовник, — его прикосновение тёплое и чувственное. Я зеваю и потягиваюсь, словно пытаясь дотронуться кончиками пальцев до потолка. Затем медленно сажусь, и одеяло сползает с моей обнажённой груди и живота, являя зажившее клеймо-пентаграмму, бледное и гладкое.

Я бросаю взгляд на пустую сторону кровати и улыбаюсь, уже предвкушая возвращение мужа с работы.

Затем встаю, накидываю свой чёрный атласный халат и спускаюсь вниз. Завариваю себе кофе, сажусь за стол и смакую несколько горьких глотков, прежде чем неизбежное больше нельзя откладывать. Моя новая книга вышла вчера, и пришло время проверить продажи. Открываю ноутбук и жду, пока всё загрузится, уже заранее готовясь к привычным нулям.

Я делаю последний, укрепляющий глоток. И едва не давлюсь им, закашлявшись и задыхаясь, пока разум осмысливает то, что видят мои глаза. Потому что да, там есть нули. Но не так, как я привыкла их видеть.

Все эти цифры… они не начинаются с нулей. Они ими заканчиваются.

Ну, ну, ну… что бы сказала Дорогуша Стаббс, узнай она, что история про профессора-тирана, которую я высосала из пальца лишь для того, чтобы её шокировать, станет той самой, что наконец отправит меня с издательского дна в стратосферу?

Бедняжка, наверное, перевернулась бы в гробу.

Но прошло уже полгода с тех пор, как она упала с той крутой винтовой лестницы, спускаясь из своего любимого убежища. Её нашли распростёртой на площадке с переломанной шеей и разорванной блузкой в том месте, где её безвкусная золотая брошь в виде розы зацепилась за что-то во время падения. Всё так явно указывало на несчастный случай, что о преступлении даже не подозревали. Даже не расследовали. Несчастная душа. Теперь у неё нет возможности высказать своё мнение об успехе моей испорченной маленькой книжки. И некому рассказать какие-либо тайны. Ни свои, ни мои.

И потому не осталось ни одного человека, кроме меня, кто когда-либо знал о существовании и назначении зеркала с чёрным, как живым, черепом на верхушке рамы.

Ну, технически Сайлас. Но Сайлас уже месяцами не Сайлас — с той ночи, когда зеркало было уничтожено. И хотя я всё ещё иногда замечаю в нём его черты или мелкие жесты, которые всегда мне нравились, теперь я жена Сангрэля Морвиана. Не Сайласа Мура.

Весь день проносится мимо меня вихрем писем, сообщений и публикаций в соцсетях. У меня едва хватает времени даже на то, чтобы сварить ещё кофе. Это невероятно, будто что-то из лихорадочного сна. Когда муж возвращается домой, он застаёт меня всё ещё в халате, с усталыми, щиплющими глазами после часов, проведённых за экраном компьютера, но с самой широкой улыбкой в моей жизни.

Я встаю, чтобы поцеловать его, обвиваю руками широкое тело и закрываю глаза, когда его язык вторгается в мой рот.

— Привет, Папочка, — шепчу, касаясь губами его губ, наши дыхания сливаются.

Он скользит руками по моим бёдрам, притягивая ближе с первобытным звуком, где-то между рычанием и стоном.

— Я хочу, чтобы ты… — он замолкает, когда я прижимаю грудь к его груди.

— Что? Чтобы я сняла этот халат и легла на стол, чтобы ты закачал в меня своих детей? — предлагаю я, уже тянувшись к поясу.

— Да, — хрипит он, притягивая меня ближе. — Но ещё… тебе стоит обратиться к врачу по этому поводу, — он ставит меня на ноги, отступая, чтобы положить ладонь на мой низ живота. — По поводу этого. Почему это не происходит.

— О, — я снова завязываю пояс халата и подхожу к столу.

Взбираюсь на него и сажусь, закинув одну обнажённую ногу на другую. Он тихо стонет, и его глаза — скрытые цветными линзами, чтобы спрятать неестественные радужки, — фиксируются на моих бёдрах.

— А что, если этого не может произойти? — спрашиваю я с преувеличенной невинностью, таким тоном, который должен звучать для него как сплошной тревожный сигнал. — Твоя жажда ко мне уменьшится?

— Нет.

— Нет, я так и думала. И хочешь знать почему?

Он хмурится, тень пробегает по его лицу.

— Потому что она не становилась меньше в те периоды моего цикла, когда я не могла забеременеть. Вот так я и поняла, что твоя жажда не связана с моей фертильностью, верно?

Он медленно качает головой.

— Нет, — снова говорю я. — Но она влияет на твою возможность уйти. Потому что без зеркала ты не можешь уйти, так ведь? Не раньше, чем действительно сделаешь меня беременной?

— Не могу.

Его хмурый взгляд темнеет по мере того, как до него доходит смысл.

— Ах, вижу, ты уже понимаешь, к чему я клоню. Но потерпи. Видишь ли, сначала я не была уверена, есть ли вообще способ предотвратить беременность от тебя. Но потом я вспомнила, что Эндрю Уилсону понадобилось ружьё.

По его лбу пробегает рябь недоумения.

— Пока ты владел Уилсоном, ты не мог убивать с помощью своих сил. Тебе понадобилось ружьё. Когда ты заключён в человеческом теле, ты всего лишь кукловод, не так ли? Ты можешь вторгаться в разум и управлять им, но ты связан ограничениями тела своей марионетки.

— Так и есть, — подтверждает он. — Должен быть баланс. Баланс между этим миром и Подземным.

— Да. Вот так я и поняла, что контрацепция будет эффективна против твоего семени. Так же, как и против семени Сайласа, потому что, по сути, это и есть семя Сайласа. Даже если в нём есть твоя сущность, оно не могущественнее своего человеческого сосуда.

— Ты гораздо умнее, чем Сайлас тебе приписывал, — несмотря на его настороженность, заметную по множеству мелких линий вокруг глаз и рта, я улавливаю едва заметное предчувствие улыбки в его выражении.

— Я гораздо умнее, чем кто-либо когда-либо считал. Включая тебя, — пожимаю плечами. — Я купила таблетку экстренной контрацепции и противозачаточные в тот день, когда поняла, кто ты такой. Но я знала, что в долгосрочной перспективе этого недостаточно, слишком много способов для тебя вмешаться. Раз ты видишь все воспоминания Сайласа, полагаю, ты знаешь, кто такой Стюарт Вудроу, даже если больше не играешь с ним в сквош?

— Муж главы факультета. Гинеколог, — он неохотно кивает, но не так, будто сомневается. Скорее так, будто уже знает, что ему не понравится то, что я сейчас скажу.

— Я пошла к нему, чтобы перевязать трубы. Как и все грёбаные врачи, сначала он отказался проводить такую процедуру бездетной женщине моего возраста. Вот уж автономия тела. Почему это не моя проблема, если я передумаю? И раз уж он так любил говорить об этике, то почему, мать его, хуже рискнуть родить ребёнка, которого ты не хочешь, чем рискнуть захотеть ребёнка, которого уже не сможешь иметь? — закатываю глаза, кривя губы в отвращении, затем тихо добавляю: — Ясно, что он никогда не был нежеланным ребёнком.

Я качаю головой.

— В любом случае, этот идиот выбрал не ту женщину, чтобы её поучать. Потому что я пришла подготовленной. У меня был рычаг давления. Те фотографии его и Мии Кэмпбелл, где они трахаются, которые он ни за что не захотел бы показывать своей жене. Он сдался так быстро, — фыркаю я, развлекаясь воспоминанием о нервном заикании Вудроу. — Он провёл операцию ещё в марте.

Я вслух смеюсь, когда вижу, как у моего мужа глаза лезут на лоб от шока, а рот открывается и закрывается без единого слова. Его не так-то легко лишить дара речи, но чёрт возьми, как же мне нравится этот вызов.

Я вибрирую от восторга своей победы, нанося coup de grâce⁸:

— Итак, Папочка, теперь ты мой до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Мой пленник в клетке из плоти и костей. Раб жажды, которую я сделала невозможной для утоления. Но которую ты навсегда будешь вынужден пытаться удовлетворить.

В его глаза опускается тёмная гроза, их взгляд становится опасным с плотским подтекстом. Я наполовину ожидаю, что он бросится на меня, и готовлюсь к схватке, которую никто из нас не сможет выиграть, к схватке, в которой мы оба неизбежно проиграем в объятиях друг друга.

Но затем в его выражении что-то меняется, словно тучи расходятся. Его улыбка — как первый луч солнца после особенно долгой зимы.

Разводя ноги, я раздвигаю их в стороны, пока не распахиваю скользкую ткань халата, словно занавес, выставляя себя перед ним, уже блестящую от готовности.

— Бедный Папочка. Я тебя полностью поимела, правда? — мурлычу я и провожу кончиками пальцев по своему входу, покрывая его своим возбуждением. — Хочешь вернуть услугу?