Демонические наслаждения

Волна блаженства проносится сквозь меня, и я отдаюсь ей, поджимая пальцы ног и выгибая бёдра, прежде чем меня накрывает другая, более мощная волна, заставляющая каждую мышцу в моём теле напрячься и забиться в спазме.

— У-у-ух-м-м-м, — звук собственного голоса вытягивает меня из глубин ближе к поверхности сознания.

Затем приходит следующая волна с резким толчком в самом моём естестве, приправленная лёгкой болью. Её далеко не достаточно для того, чтобы я захотела это прекратить, но в самый раз, чтобы усилить моё наслаждение. Я сжимаю бёдра, и они сталкиваются с чем-то грубым и колючим.

Ещё один звук вырывается из меня, на этот раз недовольный, потому что в моё пограничное состояние вторгаются неприятные ощущения. Например, то, что мне холодно — по всему телу пошли мурашки, а соски почти болезненно затвердели под тонким клочком ткани.

Следующая рябь экстаза оказывается настолько острой, что я вскрикиваю, и мои глаза распахиваются.

Сейчас ночь, но шторы раздвинуты, и неровный оранжевый свет уличных фонарей заливает комнату, освещая макушку Сайласа у меня между ног. Я хочу запустить пальцы в его волосы. Но когда пытаюсь потянуться вперёд, что-то впивается в моё запястье. Я смотрю по сторонам и вижу, что обе мои руки прикованы к изголовью кровати парой давно не использовавшихся наручников.

— Сайлас, что за хрень? — требую я с улыбкой, а затем громко стону, когда он вместо ответа всасывает мой клитор. — Сайлас, я же сказала тебе, что сегодня вымотана и не хочу…

— Да, — обрывает он меня, поднимая глаза и встречаясь с моим взглядом. — Вот для этого они здесь, — он протягивает руку и стучит по наручникам с правой стороны.

Его губы снова на моей пизде, но я извиваюсь и брыкаюсь ногами.

— Но я так устала!

Он снова смотрит на меня с этой своей новой кривой ухмылкой, обнажающей лишь краешек зубов. В ней есть что-то угрожающее, что заставляет меня вспомнить о волках, кривящих пасть, чтобы показать клыки. Это может выглядеть как улыбка, но служит совсем иной цели. По мне пробегает дрожь.

— Забавно, что ты думаешь, будто мне не похуй, — тянет он.

— Сайлас!

Я только за игры в «принуждение» и давным-давно дала ему разрешение будить меня именно так, как он только что это сделал. Но в последнее время он ведёт себя очень странно. И это вселяет в меня тревогу, которая совсем не похожа на подпитываемое адреналином возбуждение, что я обычно чувствую перед чем-то захватывающим — например, когда я прыгала с парашютом. Нет, это скорее напоминает ползучий ужас, который я испытала за несколько минут до того, как той ночью меня ограбили в Бухаресте. Будто моё подсознание уже зафиксировало признаки неминуемой опасности, даже если разум ещё не может точно определить, в чём они заключаются.

Сайлас медленно облизывает губы, смакуя мой вкус, словно хищник после пожирания добычи.

— Твой рот, может, и говорит «нет», но другие части тебя говорят «да», — замечает он. — Твоя пизда так рыдает, что простыни под тобой насквозь промокли. Ты бы солгала, если бы сказала, что не хочешь меня, — он некоторое время смотрит на меня, оценивая, и затем добавляет: — А ты знаешь, что бывает с плохими девочками, которые лгут.

Я содрогаюсь, моё беспокойство и предвкушение сливаются в мощную интригу, затмевающую всё остальное. Я живу по принципу: если жизнь даёт тебе что-то слишком хорошее, чтобы быть правдой, ты просто принимаешь это и наслаждаешься, пока всё не закончилось. Даже если становится чертовски трудно игнорировать тот факт, что у моего мужа, похоже, развилось какое-то расстройство личности.

Само по себе это меня бы не беспокоило. Насколько я понимаю, эта ненасытная новая личность — значительное улучшение по сравнению со старой, безразличной. Я была бы более чем счастлива сохранить это раздвоение или, что ещё лучше, позволить новой личности полностью взять верх. Нет, беспокоит меня воспоминание об Эндрю Уилсоне, воспоминание о его безумном лице, забрызганном кровью. То, как он окончательно сорвался, превратившись в человека, которого я не узнавала. Что, если эта психическая нестабильность со стороны Сайласа — знак того, что он движется в ту же сторону? Будь у меня гарантия, что он пощадит меня, как Уилсон, я могла бы игнорировать даже это беспокойство, но у меня её нет, и поэтому я не могу. Но я всё равно ничего не могу с этим поделать, пока прикована к кровати. Так что с тем же успехом я могу хорошо провести время сейчас, а беспокоиться позже.

— Конечно, я хочу тебя, Сайлас! Я всегда тебя, блядь, хочу. Но ты что, хочешь, чтобы у меня завтра всё болело? — протестую я.

— Нет. Я говорю тебе, что ты этого хочешь.

Словно в подтверждение своих слов, он проводит языком по моему клитору, а затем дразнит его краями зубов. Моя голова с громким стуком ударяется об изголовье, и я шиплю, резко втягивая воздух.

— Сайлас… — в мой голос закрадывается поражение, и он посмеивается.

Теперь мне слишком любопытно, чтобы приказывать ему освободить меня.

— Давай поспорим.

— Что ты, блядь, имеешь в виду? — мои брови взлетают вверх.

— Спорю, что ты будешь умолять меня трахнуть тебя ещё до конца ночи. Если я прав, значит, я выиграл, и я наполню тебя до краёв, чтобы ты раздулась от моего сына.

Несмотря на мои возражения, моё естество пульсирует от нужды при его словах.

— Ты же знаешь, что в этом цикле я больше не могу забеременеть, верно? Овуляция была почти неделю назад, — я жалею о своих словах, как только они слетают с моих губ, чувствуя себя так, словно случайно задела карточный домик, разрушив фантазию указанием на то, что она нереальна.

Но Сайласа это, кажется, не беспокоит.

— Это не имеет значения, — говорит он со всей серьёзностью. — Моя жажда тебя всё та же. Этого нельзя отрицать, Роксана. Ни мне, ни уж тем более тебе.

В его голосе звучит твёрдая уверенность, которой я не слышала годами. Я мгновенно переношусь в те времена, когда он мог заставить меня согласиться на что угодно. Я скучала по тому, как он берёт управление в свои руки.

— А что будет, если ты проиграешь? — спрашиваю я.

— Я не проиграю, — он одаривает меня греховной ухмылкой.

— Ну, в этом ты, вероятно, прав, — уступаю я, скорее убеждённая, чем смирившаяся. — Иди же сюда и трахни меня как следует, Папочка.

Его улыбка становится шире, а в глазах появляется садистский блеск, от которого моё сердце пускается вскачь.

— Похоже, ты не понимаешь своего положения, порочная прелесть, — тянет он. — У тебя был шанс быть благоразумной. Теперь пришло время тебе научиться никогда больше не говорить мне «нет». Как и сказал, я не трахну тебя, пока ты не будешь умолять об этом.

Он проводит кончиком пальца по моему входу, тёплым и немного шероховатым, дразня меня перспективой проникновения, но не давая его, пока я больше не могу сдерживаться и не начинаю выгибать бёдра, пытаясь добиться соития. В этот момент он убирает руку.

— О, ну хорошо! Пожалуйста, очень-очень прошу, Папочка, я умоляю тебя, разорви мою пизду своим огромным членом. Я так по нему соскучилась.

Я раздвигаю ноги чуть шире в приглашении, но Сайлас качает головой.

— Как бы мне ни нравился твой грязный рот, это не было мольбой. Нет. Умолять — значит быть в отчаянии и на грани потери рассудка, и именно в таком состоянии ты окажешься прежде, чем я закончу с тобой сегодня ночью.

— Понимаю, — пропеваю я.

Рот Сайласа снова на моём клиторе, он сосёт его и ласкает языком, не торопясь, позволяя моему удовольствию нарастать. Первые всплески оргазма начинают покалывать во всём теле, затапливая меня от живота до макушки и кончиков пальцев, а затем снова возвращаясь к моему центру. Я поджимаю пальцы ног, моё дыхание становится быстрым и поверхностным. Моя пизда начинает спазмировать внутрь, словно пытаясь затянуть что-то глубже в себя. Внезапно я остро осознаю её звенящую пустоту, которая просто просит — нет, приказывает — заполнить её, как зуд, который нужно унять, как бездна, ноющая от собственного вакуума. Я закрываю глаза, всё моё тело напрягается в подготовке к оргазму, который, я чувствую, неизбежен, до него остались секунды, прямо сейч…

И именно в этот момент Сайлас останавливается — ровно на столько, чтобы я сорвалась вниз, пока он снова не принимается за меня, даже не дожидаясь, пока затихнет мой разочарованный стон. На этот раз он безжалостно быстро растирает мой клитор подушечкой большого пальца, изредка задевая головку ногтем с контролируемой точностью, удерживая воздействие строго на грани между болью и удовольствием. Одновременно он начинает вылизывать мою щель, и его язык кажется обжигающе горячим и шершавым, когда проникает глубоко и ведёт по моей внутренней стенке. В этом контакте есть что-то настолько бесцеремонное, настолько безапелляционное и доминирующее, что меня мгновенно уносит. Я закрываю глаза, постанывая, и мои уши наполняются непристойными, бесстыдно влажными звуками, которые издает рот Сайласа, прильнувший к моему переполненному возбуждению.

Я мечусь головой из стороны в сторону, и когда моё лицо оказывается рядом с обнажёнными подмышками, я улавливаю запах собственного мускусного, пропитанного феромонами аромата, и почему-то даже это вносит вклад в экстаз, пронзающий меня — более настойчиво и свирепо, чем раньше. Я сжимаю кулаки, дёргаю коленями и вою вместо того, чтобы просто стонать. Но замолкаю, беззвучно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, когда электричество начинает всерьёз нестись по моему телу, прорезая нервные окончания и скапливаясь в моём естестве.

Безошибочно улавливая реакции моего тела, Сайлас убирает лицо от моих ног.

— Нет! Блядь, нет, ты, грёбаный садист! — набрасываюсь я на него, брыкаясь и борясь с наручниками.

На этот раз отказ болезнен на физическом, интуитивном уровне. Всё моё тело восстаёт против этого так, как восстало бы против зажаривания на костре.

— Грязная потаскуха, — самодовольно парирует Сайлас, и его щетина блестит от моих соков. — Продолжай испытывать меня своим похабным ртом, и я выебу твои губы до крови. Я буду бить своим членом в твоё горло до синяков, пока ты не начнёшь задыхаться от рвотных позывов. А потом заставлю тебя проглотить каждую ёбаную каплю моей спермы, будто твоя единственная роль в жизни — убирать за мной, — его глаза сверкают от забавной жестокости. — Тебе это кажется заманчивым?

Я вздрагиваю от его слов. Это сочетание знакомого тембра с незнакомой резкостью прошивает меня насквозь.

— Я имею в виду… — прикусываю щеку изнутри, обдумывая ответ. — Как по мне, это звучит охуеть как горячо, — признаю я спустя некоторое время, и Сайлас посмеивается. — Мы можем это устроить. Но сначала дамы. Дай мне кончить сейчас. Ты доказал свою правоту.

Жестокий блеск в его взгляде усиливается.

— О, моя порочная прелесть, — монотонно произносит он. — Я ещё даже не начинал доказывать свою правоту. Но как раз собираюсь.

Он перекидывает сначала одну ногу, потом другую через край кровати и направляется в ванную, оставляя меня брыкаться и елозить ступнями по чёрной простыне, запутываясь пятками в прохладном скользком атласе, а затем распутываясь. Сайлас возвращается с мягким шорохом подошв по ковру. В одной руке он несёт моего любимого розового «кролика», а в другой — лубрикант.

— Я решил дать тебе насладиться им в последний раз, прежде чем выброшу его, — говорит он.

— Сделай это, и я медленно убью тебя очень тупым ножом, — парирую я.

Сайлас пожимает плечами с усмешкой.

— Можешь попытаться. Но если у тебя не выйдет, я заберу этот нож и выебу тебя им, — угрожает он бесстрастно-бодрым голосом. — К тому же, это тебе больше не понадобится, — он встряхивает вибратором в поднятой руке.

С щелчком открыв тюбик, Сайлас покрывает силиконовую поверхность смазкой, возвышаясь надо мной на кровати.

— Раздвинь ноги, пошире, — приказывает он.

На что я, разумеется, отвечаю:

— Пошел на хуй.

Опершись на один локоть, он наклоняется надо мной, и плотное давление его тела окутывает меня жаром. Он прижимает мои бёдра своими и придавливает меня, его дыхание обжигает мою грудь. Затем без предупреждения он впивается ртом в мою правую грудь, смыкает зубы вокруг соска и кусает, не сдерживаясь.

Я кричу, уверенная, что он прокусил до крови. Но когда он отстраняется, и я смотрю вниз, в раздражённой впадине, оставленной его зубами, крови нет.

— Что, сука, с тобой не так? Ты хоть представляешь, как это было больно? — требую я от Сайласа.

— Представляю, — заверяет он, ничуть не смутившись. — А ты представляешь, насколько сильнее я мог бы сделать тебе больно? Если хочешь, могу показать на другой стороне.

Он переносит вес своего тела, намеренно медленно, и его лицо сантиметр за сантиметром приближается к моей левой груди. Я пытаюсь сбросить его, но не могу даже пошевелиться под его тяжестью.

— Нет! — вскрикиваю я. — Не надо! Я сделаю всё, что ты хочешь!

В моей тревоге нет ничего наигранного, я всерьёз напугана той агонией, которой он может меня подвергнуть. Но то, что он не колеблется, заставляет меня кусать губы и сжимать бёдра. Я всегда хотела, чтобы он был готов довести меня до предела, и, кажется, он наконец готов.

И всё же я испытываю лёгкое облегчение, когда он отстраняется с низким горловым ворчанием. Мой покой длится лишь до тех пор, пока он не раздвигает мои ноги и не прижимает вибратор к клитору. В тот момент, когда он включает его, неистовое блаженство разрывает меня на части. Я выгибаю спину, мой рот ловит воздух, который не может достичь лёгких, потому что я удивлена, что мои рёбра не лопаются от того, как сдавило грудную клетку.

Моя пизда жадно пульсирует в своём непреклонном требовании быть заполненной, словно голодный рот, жующий пустоту.

Покалывающее забвение опускается на меня и начинает растворять саму материю, удерживающую мои клетки вместе. Моя зарождающаяся кульминация ослепляет и полностью подавляет меня.

Настолько подавляет, что я регистрирую щелчок кнопки лишь после того, как вибрация моего «кролика» прекращается, и мой проколотый кайф сдувается. Крича и шипя, я изрыгаю в адрес Сайласа самые грязные ругательства, какие только возможны.

Я не знаю, сколько раз он это повторяет. Я теряю счёт, окончательно распадаясь на части. Моё тело тает в поту и слезах, а непристойности растворяются во рту, превращаясь в мольбы.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, трахни меня уже…

Словно в смертных муках, я содрогаюсь под его прикосновениями.

— Пожалуйста, дай мне кончить…

Мой разум разлетается вдребезги, все осознанные мысли испаряются, пока я не превращаюсь в одно лишь животное, ведомое инстинктом.

— Пожалуйста…

Когда он, наконец, убирает вибратор насовсем, я выгибаю бёдра, трусь о пустоту, обезумев в своей яростной потребности потереть клитор обо что угодно — будь то член Сайласа или точильный камень — о что угодно, лишь бы получить разрядку.

— Вот видишь, теперь это мольба, — рычит Сайлас с порочным торжеством в голосе и откладывает вибратор в сторону.

На хуй его. В понедельник я сбегу от него, даже если это будет означать возвращение в провонявшую капустой лачугу моей матери в Брашове.

— Ты ведь усвоишь, что мне никогда больше нельзя говорить «нет», правда, порочная прелесть? — напевает он, и я разрываюсь между желанием обладать им и порывом отпрянуть.

Его пальцы прослеживают контур моей голени от самого колена до стопы. Их тёплое, шероховатое прикосновение скользит по моей коже, прежде чем они смыкаются вокруг лодыжки.

— Д-да.

Придвинувшись ближе ко мне, он закидывает эту ногу себе на плечо, а затем проделывает то же самое с другой. Сухожилия в моих бёдрах натягиваются, когда он наклоняется ближе. Я начала остывать, холод обжигает мою потную поясницу, теперь вздёрнутую в воздухе. Но стоит мне взглянуть на него, как я снова вспыхиваю. Непослушные пряди волос падают ему на глаза, а губы искривлены в порочной ухмылке. Мышцы на его руках и груди вздуваются, когда он подаётся вперёд, чтобы обхватить свой член — его испещренная венами плоть тверда как камень, а головка блестит от предэякулята.

Он ведёт им по моему входу, намеренно медленно. Это мягкое давление ощущается обжигающе горячим на фоне тёплого, скользкого месива моего возбуждения.

Я громко стону, моё истерзанное либидо одерживает верх над инстинктами самосохранения.

— Ну так что, ты до сих пор утверждаешь, что не хочешь, чтобы я трахнул тебя сегодня ночью? — спрашивает он голосом, в котором смешались бархат и сталь.

— Нет! Нет. Я хочу тебя.

— Но разве важно то, чего хочешь ты?

— Нет.

— Почему нет? — настаивает он, не переставая массировать мою интимную зону своим членом, поддразнивая и поддерживая неистовую силу моей нужды.

— Потому что ты имеешь право ебать меня, когда захочешь. Это решать не мне.

Странно: я говорю ему именно то, что он хочет услышать, но при этом действительно имею в виду каждое слово.

— Хорошо, — он похлопывает меня по бедру свободной рукой. — Моя жажда по тебе должна утоляться всегда. Это не обсуждается.

Я киваю так интенсивно, что защемляю что-то в затылке. Глядя на меня, резкие черты лица Сайласа смягчаются.

— Очень хорошо.

Он сдвигает свой член так, чтобы тот находился на одном уровне с моей пиздой, но не вводит его. Теперь он идеально готов к вторжению, и лишь на ширину пальца его кончик погружается в щель. Но как бы мне ни хотелось обратного, как бы проще ни было положить ладонь на лист пылающих углей, я остаюсь неподвижной, сопротивляясь желанию качнуть бёдрами.

— Очень, очень хорошо, — хвалит он, но что-то похожее на тень пробегает по его лицу. Нерешительность или колебание, слабая борьба, которая быстро проигрывается. — Если ты продолжишь в том же духе и всегда будешь такой благоразумной, ты обнаружишь, что существует совсем немного других вещей, которые не подлежат обсуждению. Если они вообще есть.

Я ничего на это не отвечаю. Когда он наконец вонзается в меня мощным толчком, достигая самого дна, мои глаза закатываются от одного только облегчения, и цунами ощущений почти мгновенно проносится по всему моему телу. Всхлипы сотрясают меня, из глаз текут слёзы совсем иного рода, чем раньше. Обильные, разбавленные — из тех, что очищают и не обжигают. Мой мгновенный глубокий оргазм становится освобождением во многих смыслах, а не только в одном.

Снова прижав пальцы к моему клитору, Сайлас помогает мне растянуть его как можно дольше, подбадривая мягко сказанным:

— Вот так.

И, переживая судороги во всём теле, я обнаруживаю, что моя решимость сбежать от него колеблется.

Что, если спасение — это совсем не то, чего я хочу?