Дочь для миллионера. Подари мне счастье

Глава 12

Эва

Время замирает.

Кажется, будто кто-то невидимый нажал на кнопку «стоп», и теперь я смотрю на кадры из популярного турецкого сериала со стороны.

Вот Данил заправляет мне за ухо прядь волос, с которой до этого играл ветер. Вот нежно касается подушечкой пальца скулы. Предупредительно распахивает для меня дверь своей «ласточки». Прослеживает, чтобы я пристегнулась, и только потом огибает машину.

Багров уверенно выезжает со школьной парковки, виртуозно лавируя между криво втиснутыми поперек разметки внедорожниками и седанами, и мне даже не приходится зажмуриваться.

Я бы на его месте визжала и то и дело тормозила бы на полпути, потому что свободного пространства катастрофически мало. Или плюнула бы на все и заказала бы такси.

Но Данил спокоен, как танк.

– Я уже не тот раздолбай, что десять лет назад, Эва. Давай устроим свидание. Семейное. Возьмем с собой Ксюшу. Соглашайся. Что ты теряешь?

Не отвлекаясь от дороги, интересуется Багров и попутно включает смарт-аудио, моментально демонстрирующее его музыкальные пристрастия. «Привет. Я тебя очень ждал. Ждал, когда город уснет. Когда опустеет вокзал. И время придет» *[1], – поет Женя Трофимов и его «Комната культуры», а я пытаюсь ответить на простой вопрос.

Я уже впустила Данила в свою жизнь. Одобрила их встречи с дочкой. И даже успела поучаствовать в утренней фотосессии и получить удовольствие от процесса. Так, действительно, что я теряю?

– Хорошо, – роняю я тихо-тихо и отворачиваюсь к окну, чтобы прижаться к прохладному стеклу носом.

– Хорошо?

Переспрашивает Данил, явно удивляясь моей покладистости, и инстинктивно топит педаль газа. Послушный, Порше резво набирает ход, перестраивается в левую крайнюю полосу и оставляет далеко позади и ярко-красную Мазду, и фиолетовый Додж, и матово-черную бэху.

В глазах у Багрова резвятся бесенята. Да и мои губы расплываются в довольной улыбке. И, если я думаю, что остаток пути мы проведем в комфортном молчании, наслаждаясь скоростью, то глубоко ошибаюсь.

Отбив барабанную бровь по оплетке руля, Данил прикусывает нижнюю губу и стреляет в меня очередным вопросом.

– Как ты жила все это время? Чем занималась? Расскажи, – в его интонациях читается неприкрытый интерес и что-то еще потаенное, что я не могу разобрать. Поэтому я сглатываю и в общих чертах обрисовываю, чем занималась девять лет без него.

– Несмотря на рождение Ксюши, я все-таки окончила интернатуру. Положительно зарекомендовала себя на практике. Потом работала. Много работала.

– Ты всегда была целеустремленной, – с неприкрытым восхищением комментирует Багров, а я ощущаю, как щеки медленно заливает румянцем.

Киваю, прислоняя пальцы к щекам, и продолжаю коротко описывать свои будни.

– Я читала много специальной литературы. Занималась реабилитацией спортсменов после травм. Каталась на выездные матчи с командой.

– А Ксюша? – не забывает о дочери Данил и проделывает очередную брешь в моей обороне.

– Сначала оставалась с няней или с родителями. Они частенько мотались к нам в Сочи, чтобы побыть с внучкой. Потом, когда подросла и когда не было занятий в школе, гоняла вместе со мной на игры. Ксюня обожает футбол, – знаю, что последнее заявление бальзамом прольется на и без того высокую самооценку Багрова, но все равно не считаю нужным скрывать от него этот факт.

– Прекрасно. Значит, организуем ей проходку в вип-сектор. И сестре твоей заодно, – решив все за нас, сообщает Данил, а я представляю, в какой «восторг» от его предложения придет сестра.

– Машу вряд ли можно назвать фанаткой.

– Ничего. Потерпит ради племяшки. Я буду на поле, ты у кромки, не оставим же мы Рапунцель одну.

Резонно роняет Багров, отметая мой робкий аргумент «против». Я же за разговором не замечаю, как мы въезжаем на территорию арены. Кошусь на часы и понимаю, что успею и переодеться, и заплести волосы в тугую косу и даже неторопливо выпить чашечку кофе.

Данил глушит двигатель и по сложившейся традиции протягивает мне руку, помогая выбраться из салона. Не задумавшись ни на секунду, я вкладываю пальцы в его ладонь и встречаюсь с тяжелым взглядом, направленным в нашу сторону.

Неподалеку застыла Тимофеева. И негатив, которым от нее веет, буквально сносит меня с ног.

Тряхнув головой, я цепляю на лицо невозмутимую маску и приветствую коллегу коротким кивком. «Да-да, я тоже тебя вижу, и плевать хотела на твою неприязнь», – произношу мысленно, а чуть позже между лопаток врезается десяток невидимых дротиков-игл. Но я игнорирую чужое липкое внимание и умудряюсь даже не сбиться с шага.

В браке с Багровым бывало и похлеще. Что такое неприязнь одного физиотерапевта по сравнению с завистью сотен фанаток? Так, комариный укус, не больше.

– До вечера.

Вырвав меня из омута мыслей, Данил невесомо касается губами запястья, отчего предательские мурашки обсыпают мою кожу, и притягивает еще ближе. Он, конечно, фиксирует произошедшие со мной изменения и, чтобы окончательно вогнать меня в краску, целует теперь уже в висок.

Багров слишком много себе позволяет, но я не сопротивляюсь. Проще по камушкам разобрать Великую Китайскую стену, чем доказать ему, что он в чем-то не прав.

Окончательно смутившись, с ответом я тоже теряюсь. Слова застревают в горле. Так что я просто хватаю ртом воздух и удаляюсь, надеясь, что пылающие щеки не слишком сильно меня выдают.

– Доброе утро.

Проскользнув в кабинет, я здороваюсь с Барановым и Гребцовым, увлеченно обсуждающими рыбалку, на которую они собираются махнуть на выходных, и направляюсь к кофемашине. К счастью, парни или невнимательны или деликатны, чтобы указывать мне на кричащие о недавнем поцелуе детали.

Поэтому я спокойно привожу себя в порядок и усаживаюсь за столом, отстраненно вертя в руках чашку. Отхлебываю крепкий американо и обжигаюсь, когда на стул напротив меня падает Надежда. Она изучает мою персону долго, выискивая бог знает что, и лезет туда, куда ее не просили.

– И что у тебя с Багровым?

Спрашивает она со скромностью бронетранспортера, а я на миг даже опешиваю от такой наглости. Но в следующую секунду уже невозмутимо пожимаю плечами и высекаю резкое.

– Ничего.

Я не планирую откровенничать с Тимофеевой, но и она не торопится уходить. Поправляет идеально отутюженный воротничок халата и снова меня сканирует.

– А мне так не показалось. Там, на парковке.

– И что? Ты ведь наверняка давно все погуглила. Данил – отец моей дочери. Это нормально, что мы общаемся.

Не знаю, зачем оправдываюсь, и снова отхлебываю кофе, чтобы спрятаться от собеседницы за кружкой.

Пауза между нами повисает неловкая. Я хочу поскорее закрыть поднятую коллегой тему. Но мне все же хватает такта, чтобы не нахамить ей и не выпроводить восвояси.

Чем Надежда и пользуется. Прочерчивает ногтем незримую полосу на столешнице и зачем-то ставит меня в известность.

– Вообще-то у меня на Багрова виды, – выдает с придыханием Тимофеева, а я из режима «робкая Белоснежка» перехожу в режим «зеленый злой Халк».

По какой-то причине брошенная будто бы невзначай фраза будит во мне негодование. Провоцирует странные процессы в организме и заставляет вытолкать холодное.

– Твои виды – твои проблемы. И займи уже свое рабочее место, Надежда. В конце концов, ты не мой пациент, и я не обязана выслушивать твой диагноз.

Что я там твердила про зависть сотни фанаток? Беру свои слова обратно.

Впервые за долгое время я испытываю неистовую ревность, которая скручивает внутренности в бараний рог. В эти секунды мои эмоции настолько черные, сильные, всепоглощающие, что я с трудом удерживаю поводья контроля. Хоть и сидящий на плече дьяволенок уговаривает меня вцепиться в волосы сопернице и выдрать ей их с корнем.

Мотнув головой, я длинно выдыхаю и все-таки справляюсь с охватившим меня гневом. К счастью, и Тимофеева, наконец, встает и направляется к своему столу, плавно покачивая бедрами, которые у нее, между прочим, полноватые.

И это во мне говорит не женская зависть, а чувство прекрасного. Да-да.

Еще пять минут я успокаиваю себя мысленным перечислением Надеждиных недостатков. Делаю дыхательную гимнастику. Дожидаюсь, когда пальцы перестанут подрагивать. И только тогда придвигаю к себе чашку, чтобы допить остывший кофе.

И, пока я борюсь со своими демонами, в коридоре перед кабинетом уже топчется Леня Тарасов. Он переступает через порог, когда наша с Надеждой перепалка затихает, и целенаправленно идет ко мне.

В руке у него голландская роза рубинового цвета и упаковка кокосовых конфет. Его губы растянуты в приветливой улыбке. И я думаю, что в другой жизни у нас с ним все могло бы получиться.

В той, где у меня за плечами не было бы распавшегося брака, больной любви и слишком уверенного в собственной неотразимости бывшего мужа, отвоевавшегося право на второй шанс.

В этой же реальности вероятность романа Леонида Тарасова и Эвы Вороновой стремится к нулю целых нулю десятых, если не уходит в минус.

– Эва, привет, – дружелюбно подмигивает мне Леня, я же стараюсь не закатить глаза.

– Эва Владимировна. Здравствуйте, Леонид, – я пытаюсь направить собеседника в формальное русло, но, как показывает практика, футболисты абсолютно непрошибаемый народ.

– Это тебе.

– Вам.

Я обреченно поправляю Тарасова, наверное, в сотый раз, а он кладет на стол передо мной розу и конфеты, отчего мне становится неловко.

Кажется, что все внимание сейчас приклеено к нам.

– Вы принесли анализы?

– Да.

– Прекрасно. Оставляйте и проходите к Александру Всеволодовичу. Он вас уже десять минут ждет.

Мазнув по мне восхищенным взглядом, Тарасов, наконец, перемещается к Баранову. Я же с облегчением выдыхаю и закапываюсь в бумажки. Изучаю динамику Гусева, расписываю дальнейшую реабилитацию и встаю, чтобы покинуть кабинет.

Я отчаянно не хочу мозолить глаза ни постоянно оборачивающейся на меня Надежде, ни отвлекающемуся от массажа Лене, поэтому устремляюсь в кабинет к наставнику.

– Здравствуйте, Алексей Романович. Можно? – интересуюсь, предварительно мазнув костяшками по дверному косяку, и получаю вполне благодушное.

– Конечно. Я как раз хотел вас пригласить.

Главврач кивает, и я проскальзываю внутрь и усаживаюсь в кресло перед ним. Молчаливо протягиваю распечатки, складываю руки на коленях и застываю, пока Петровский вынесет вердикт.

Он бегло изучает мои выкладки, не вносит корректив и удовлетворенно крякает.

– Согласен с предложенным лечением. Хорошо, Эва Владимировна. Я бы даже сказал – отлично.

– Можно просто Эва.

– Будешь чаю, Эва?

– С удовольствием.

Соглашаюсь без тени сомнений. Я не спешу возвращаться туда, где меня, скорее всего, ждет очередной виток противостояния с Тимофеевой, поэтому нарочно тяну время. Смотрю, как Алексей Романович разливает ароматный травяной напиток по кружкам, делаю маленький аккуратный глоток и расслабляюсь.

В компании главного врача я чувствую себя, на удивление, комфортно. Правда, наша беседа затрагивает не только рабочие темы.

– Эва, я вот что хотел с тобой обсудить.

– …?

– Мне тут пожаловались на то, что ты вместо того, чтобы выполнять свои служебные обязанности, флиртуешь с пациентами.

Погашенный, гнев снова просыпается и поднимается со дна души. Обида пропитывает непрошеным ядом каждую клеточку тела. И я выцарапываю из себя поспешное, приправленное нескрываемым недовольством.

– Это откровенная ложь.

– Ой ли?

– Тарасов, действительно, оказывает мне знаки внимания. Но я его не поощряю. Если сомневаетесь в моем профессионализме, передайте его кому-нибудь другому, – я предпринимаю попытку спихнуть настойчивого футболиста, но Петровский не ведется на мои нехитрые манипуляции.

– Нет уж, веди. Эва, как у специалиста, у меня нет к тебе нареканий. Но совет тебе дам, если не сочтешь за грубость.

– Не сочту.

– Остерегайся Тимофееву. Бергер высоко ее ценит и частенько прислушивается к ее мнению.

Слова между нами падают, словно булыжники, и проясняют картину происходящего. Вот почему Надежда ведет себя слишком вызывающе, на грани фола – у нее просто есть высокопоставленная «крыша».

– Стучит, значит. Поняла вас, спасибо, – наверное, мой ответ кажется враждебным, потому что Алексей Романович замирает и наклоняет голову набок, как будто видит то, что я не могу рассмотреть, и примиряюще говорит.

– Ну не дуйся на меня, не дуйся, Эва. Надька уже выжила одну хорошую девочку. Я не хочу, чтобы из-за нее у тебя были проблемы.

На этом скользкая тема закрывается. Больше мы не касаемся моей личной жизни. Пьем чай, едим соленые крекеры и болтаем ни о чем.

Я еще раз благодарю Петровского и мышкой выскальзываю в коридор. Процедуры Тарасова окончены, и я, к счастью, с ним не сталкиваюсь. Направляю Гусева на дополнительное обследование, потому что пока не вижу полной картины. И радуюсь, когда рабочий день движется к концу.

Ожидаемо, я ощущаю себя выжатым лимоном и забываю о свидании, которое мне обещал Данил. Но стоит мне только покинуть территорию арены, как настроение выправляется и усталость смывает, словно по волшебству.

Багров ждет меня, облокотившись о капот своего Порше. А в руках у него находится букет полевых ромашек.

Не много сегодня цветов для одной меня?

– Это тебе.

– Спасибо.

Не парясь, наблюдает кто-то за нами или нет, он ласково целует меня в щеку. А я плюю на условности и утыкаюсь лбом в его надежное крепкое плечо.

– Тяжелый день? – тихонько интересуется Данил, и я честно признаю.

– Год.

__________________

*[1] – строчки из песни «Привет» Жени Трофимова и «Комнаты культуры».