Дочь для миллионера. Подари мне счастье

Глава 28

Эва

Меня будто стягивает невидимой прочной веревкой, которая мешает пошевелиться. Ступни немеют, кончики пальцев покалывает, во рту пересыхает так, словно я перенеслась в раскаленную пустыню и брела по ней полдня.

И я могла бы долго жалеть себя и страдать, если бы не медицинское образование. Я понимаю, что странные симптомы – всего лишь игры разума и реакция мозга на испытанный стресс. Поэтому я длинно глубоко вдыхаю, наполняя легкие кислородом, и откашливаюсь, возвращая голосу четкость и резкость.

– Со мной все нормально. Спасибо, Вить. Просто не ожидала, что этот придурок на меня накинется.

К моменту, когда мне удается взять эмоции под контроль, нас уже успевает взять в плотное кольцо толпа журналистов. Яркие блики продолжают вспыхивать то тут, то там, слышится нарастающий гул голосов, и я гадаю, какой из кадров попадет в горячий репортаж.

Поцелуй девушки Багрова с новеньким игроком клуба? Моя хлесткая оплеуха Казакову? Или эффектная «двоечка» от Тарасова?

Думаю об этом недолго. В следующее мгновение я опускаю глаза вниз, и меня прошивает молнией. Липкий холодный пот струится вдоль позвоночника, вполне осязаемая тревога застревает комом в горле.

Мне не нужно внимательно осматривать валяющийся под ногами мобильник, чтобы констатировать тот факт, что гаджет окончательно и бесповоротно мертв и помочь ему может разве что волшебник. Но я зачем-то наклоняюсь, поднимаю сломанное устройство и пробегаюсь пальцами по паутинке трещин, расползшихся по экрану.

– Что, если Данил следил за трансляцией и видел это вот все?

Выпрямившись, я спрашиваю у притихших парней, рукой указываю на царящий вокруг кавардак и осколки, усыпавшие пол, и получаю уверенное.

– Не паникуй, Эва. Разрулим.

Благо, футболисты прекрасно умеют взламывать оборону противника. Вот и сейчас они входят в толпу, как клинок в масло, вынуждая репортеров расступиться, и уводят меня в дальнюю часть террасы.

Немного странно, но не самый старший и не самый опытный Леня Тарасов берет на себя управление кризисной ситуацией. Он расставляет парней так, чтобы они своими широкими спинами загородили нас от любопытных взглядов, щелкает меня по носу, подбадривая, и выуживает телефон из кармана пиджака.

– Из тебя получится неплохой капитан, Лень, – роняю я с мягкой улыбкой, а он подносит палец к губам и тихо смеется.

– Только Багрову своему не говори, – ровно на пару мгновений, пока на том конце провода раздаются длинные протяжные гудки, Тарасов серьезнеет, а потом принимается ожесточенно жестикулировать. – Дань, ты только не пыли, ладно? И Эву не ругай! Она вообще ни в чем не виновата. Это все упырь Казаков, хрен знает, зачем устроил перфоманс перед прессой. Но мы уже насовали ему в кабину.

Леня так смешно ругается, щадя мои нежные чувства и заменяя отборный мат куда более приемлемыми синонимами, что к моменту, когда он тянет мне трубку, я успеваю сбросить сковывавшее меня напряжение и больше не напоминаю расстроенный инструмент.

– Эва…

Только вот родной голос, доносящийся из динамика, расшатывает мое самообладание и заставляет вздрогнуть. В интонациях Данила столько пронзительной нежности, что ею меня едва не сносит с ног.

Я гулко сглатываю, тоненько всхлипываю, и это, конечно, не укрывается от Багрова.

– Ну что ты, девочка моя, этот урод тебя обидел?

– Можно сказать, не успел, – отвечаю я сипло и с плохо замаскированной паникой спрашиваю. – Ты на меня не злишься?

– Нет. А разве должен?

– Мало ли. Ты мог подумать, что я его спровоцировала или…

– Родная, я доверяю тебе целиком и полностью и не собираюсь обижать беспочвенными подозрениями. Возвращайся уже поскорее и без парней старайся не гулять, остальное порешаем.

Слова Данила проливаются бальзамом на мою душу и окончательно избавляют меня от нервозности. Я тепло прощаюсь с любимым мужчиной, прошу его обнять дочку и возвращаюсь в зал ресторана под конвоем из верных друзей.

Правда, не задерживаюсь там надолго, потому что не хочу фальшиво улыбаться и через силу позировать фотографам. Я ссылаюсь на ухудшившееся вдруг самочувствие и позволяю Лене с Егором увезти меня в отель.

На завтрак я так же спускаюсь в сопровождении своей надежной охраны, которая транспортирует меня в автобус в плотном кольце. А по возвращении в Москву на арене случается настоящее шоу.

Нас встречают друзья и родственники, а еще немного расстроенные, но преданные фанаты с транспарантами и воздушными шарами. Но я не вижу никого, кроме Данила, устремляющегося мне навстречу.

Я птицей слетаю со ступенек и на предельной скорости мчусь в его распахнутые объятья. Он ловит меня бережно, но крепко, зацеловывает всю и вручает букет ярко-фиолетовых ирисов.

– Подожди пару минут, ладно?

Подмигнув мне, Багров шагает к высыпающим из салона игрокам. Жмет руку Витьке Платонову, хлопает по плечу Егора Руднева, обнимает Леньку Тарасова, оставляя их былую вражду, кажущуюся теперь несерьезной, в прошлом. После чего перемещает взгляд на Казакова с вполне себе говорящим фингалом и хищно скалится.

Я не успеваю ни моргнуть, ни досчитать до трех, как Данил одним незаметным молниеносным ударом укладывает Глеба на землю. Треск раздается оглушительный, когда голова Казакова встречается с асфальтом, а мне кажется, что кто-то уронил спелый арбуз и тот лопнул.

Из носа Глеба хлещет алая кровь. На арене на какое-то время повисает звенящая тишина. А потом с подножки автобуса спрыгивает проверявший, чтобы ничего не забыли Вепрев и оглашает воздух криком.

– Ты тут совсем охренел на своем больничном, а, Багров?

– Я тоже соскучился по вам, Денисыч.

– Ты восстанавливаешься. Тарасов только после травмы. Давай еще этого покалечим. Кто играть-то будет, а, капитан? – грохочет злющий, как сто чертей, Константин Денисович и обращается уже к фанатам, доставшим мобильники. – А ну быстро поубирали телефоны. И чтобы в сеть ничего не утекло!

Наверное, творится какая-то магия, но никто не может ослушаться великого и ужасного тренера. Болельщики, не важно, что кто-то из них косая сажень в плечах, рассовывают гаджеты по карманам и потихоньку стреляют у кумиров автографы. Кто-то целуется в сторонке, кто-то запаливает сигарету, кто-то умело чеканит мяч. А мы по широкой дуге обходим огнедышащего Вепрева и сваливаем под шумок домой.

Чтобы разместиться на просторной кухне Данила, зажечь свечи, заварить чай. Накромсать на скорую руку бутербродов с ветчиной, сыром и помидоркой. И говорить доверительным полушепотом, чтобы ни в коем случае не разбудить уснувшую в обнимку с Зевсом Ксюшу.

– Мама с папой очень хотят с тобой пересечься, поболтать, – подождав, когда я прожую откушенный кусок тоста, сообщает Багров и с застывшей в глубине глаз хитрецой добавляет. – Особенно после того, как видели, как тебя целует какой-то левый мужик.

– Господи, стыдно-то как, – роняю я обреченно и ощущаю, как щеки окрашивает стыдливым румянцем. – И как я им объясню этот балаган?

– Скажешь, что это была не ты, а твоя сестра-близнец из другой галактики.

– Дань, я серьезно! – возмущаюсь я вполголоса, поэтому звучу совсем не угрожающе, и пропускаю момент, когда Данил с грацией хищника огибает стол и утаскивает меня на диван, к себе на колени.

Его пальцы запутываются в моих волосах, губы скользят вниз по шее и замирают у левой ключицы, и я теряю нить разговора и растворяюсь в окутывающей тело безмятежной истоме. Становится не важно, что думают обо мне бывшие или будущие свекор со свекровью, кажется несущественной та ахинея, которая вчера появилась в прессе, и больше не видится катастрофичной та тонна помоев, которыми Пушницкая облила меня у себя на канале.

Лишь бы Багров обнимал меня так же крепко, лишь бы целовал так же упоительно и не позволял скатиться в бездну самобичевания.

Сегодня наша с ним близость приглушенная. Она сплетена из нежных полутонов и неярких пастельных красок. Она наполнена сочетанием самых разных вкусов. Есть в ней и острота перца чили, и сладость ванильного мороженого, и кислинка лимона вперемешку с кардамоном и имбирем, и терпкость пьяной поздней вишни.

А еще в ней есть что-то космическое, неземное, что попросту невозможно описать.

Движения Данила то плавные и неторопливые, то резкие и требовательные, но каждый раз окунающие меня в блаженную негу. Его губы жадные, руки властные, глаза бесстыжие утягивают меня в водоворот эйфории и заставляют забыть даже собственное имя.

Он эпатажный художник, а мое тело – его холст. Он талантливый музыкант, а я подчиняющаяся только его воле скрипка. Он огонь, безумие, пожар, а я плавящийся в его пальцах воск. И нет на этом свете ничего более совершенного.

– Если ты будешь встречать меня так каждый раз, я буду уезжать куда-нибудь чаще, – обещаю я Багрову сипло, когда мы лежим с ним расслабленные и разомлевшие, а он скользит ладонью по моей талии и возвращается в прерванной теме.

– А с родителями я все обсудил. Они готовы любого порвать за свою невестку. Батя предлагал по-простому набить Казакову морду, а вот мама настаивала на том, чтобы закрыть его на пятнадцать суток и влепить какое-нибудь обвинение.

Искрящийся смех любимого мужчины – последнее, что я слышу прежде, чем провалиться в благостную дрему. А просыпаюсь от трели дверного звонка вместо будильника.

Данил второпях натягивает спортивные штаны на голое тело. Я путаюсь в его рубашке, достающей мне до середины бедра, не с первой попытки застегиваю непослушные пуговицы и замираю на полпути, разглядев Тимофееву на пороге.

Она нерешительно переминается с ноги на ногу и прижимает к себе коробку с шоколадным тортом.

– Мириться пришла? – Багров фыркает не слишком дружелюбно, Надежда же пропускает мимо ушей шпильку.

– Извините, что потревожила. Но дело не терпит отлагательств.

– Входи, – Данил вальяжно освобождает проход, пропуская незваную гостью внутрь, а я подаюсь вперед и привстаю на цыпочки.

Интуиция кричит, что сейчас произойдет что-то действительно важное.

– У меня есть компромат на Казакова. Не хотите его утопить? – вручив мне «Прагу», Тимофеева жестом фокусника выуживает из маленькой сумочки флешку и кровожадно кривит полные губы.

– Почему не утопишь сама?

– Потому что, во-первых, дядя все еще зол на меня после истории с тобой, – указывает на меня подбородком Надежда и заканчивает перечисление циничным. – А, во-вторых, я предпочитаю смотреть на представление, а не участвовать в нем.

– В чем подвох? – произношу я, не скрывая сомнений, а руки сами тянутся к накопителю.

– Ни в чем. Он сильно меня обидел, и теперь я жажду мести. Глеб сливает матчи ради ставок.

Новость производит эффект разорвавшейся бомбы. И, если Тимофеева не врет, Казаков сильно рискует. Возможный скандал может похоронить его карьеру всерьез и надолго.