Дочь для миллионера. Подари мне счастье

Глава 23

Эва

Что я там говорила совсем недавно Багрову? Что каждый имеет право на прошлое, и что оно не должно мешать настоящему? Беру свои слова обратно.

Ту часть его жизни, где он таскался с популярной блогершей, мне хочется безжалостно стереть. Выпилить Пушницкую под ноль и удалить на хрен из нашей системы координат.

– Данил, ау. Ты чего застыл? Я уже анонсировала твое интервью. Подписчики ждут.

Продолжает ворковать эта фифа, кокетливо хлопая ресницами, я же внимательно ее изучаю. Высокая грудь, длинные ноги, накаченная задница, обтянутая черными леггинсами с кислотными вставками по бокам. Ухоженные шелковистые волосы длиной ниже лопаток. Ровная бархатная кожа без намека на единый изъян. Яркий макияж. На грани, но все-таки без перебора.

Пушницкая, на самом деле, красива, как бы я ни старалась найти в ней недостатки. И я ей проигрываю.

Признаю это и принимаю. Я не хожу регулярно в зал, банально не успеваю. Не всегда могу отказать себе в калорийном пирожном или кусочке шоколадного торта. И не просиживаю часами у косметолога, пытаясь сбросить пару лет.

Мне далеко до идеала.

Я заключаю не без сожаления, прикрываю веки, отгораживаясь от внешнего мира, и вдруг ощущаю, как Багров придвигает меня к себе теснее. То ли мне дарит такую важную сейчас поддержку, то ли демонстрирует Пушницкой, что больше не свободен.

– Я не давал добро ни на какие коллабы, Аль. Никаких больше фитов.

– Но твой агент…

– Прекрасно об этом осведомлен.

Рубит Данил жестко, не оставляя больше недомолвок, и уводит меня подальше от одной из своих многочисленных бывших. А позже, когда мы ждем Ксюшу на улице перед театральной студией и наблюдаем за тем, как оранжево-розовое солнце катится к линии горизонта, ловит мое запястье и осторожно его сжимает.

– Мы давно расстались. У меня нет с ней ничего общего. И не может быть.

– …

– Я не соглашался ни на встречу, ни на интервью, ни еще на какую-нибудь дичь. Ты мне веришь, Эва? – Данил прижимается лбом к моему лбу и окунает меня в заботу, перемешанную с толикой беспокойства.

– Верю.

Высекаю я тихо после секундной паузы и трусь носом о Багровский нос. Я вынесла много уроков из нашего развода и определенно не хочу повторять былые ошибки. Не хочу позволять ушлым девицам вбивать клин между нами, не хочу подозревать Данила в том, чего он не совершал, и совершенно точно не хочу разрушать нашу хрупкую идиллию безобразными истериками.

– Правда? – удивляется мой Багров, явно ожидавший более фееричного представления, я же робко улыбаюсь и стараюсь разгладить едва заметные морщинки, собравшиеся у его глаз, кончиками пальцев.

– Правда. Только не дай мне об этом пожалеть. Пожалуйста.

Мы замолкаем синхронно и так и стоим, близко прижавшись друг к другу, минут десять, а потом Ксюша вылетает из двери здания, словно пробка из бутылки, и пространство тут же наполняется ее звонким щебетанием.

– Нина Васильевна меня очень хвалила! Она сказала, что когда я вырасту, у меня будут самые лучшие роли и огро-о-омные гонорары, – довольно сообщает дочка и с визгом повисает на шее у Данила, который отрывает ее от земли и долго-долго кружит.

– Обязательно будут, – кивает Багров серьезно и пакует Ксеню в детское кресло. Убеждается, что ее ремень безопасности надежно застегнут, пока я украдкой стираю застывшие на ресницах слезинки.

Это все так трогательно и все еще немного непривычно, поэтому меня сильно штормит. Чувств слишком много – от искренней благодарности до неприкрытого восхищения. Я так долго полагалась только на себя и изредка на родителей с сестрой, что всеобъемлющая забота Данила обезоруживает меня целиком и полностью.

И я превращаюсь в самую настоящую принцессу из сказки. Ту, перед которой открывают любые двери. Ту, которую укутывают в покрывало из тепла и ласки. Которой дарят подарки и не позволяют ощущать себя ненужной.

И, если на семейном фронте у нас все спокойно и гладко, то работа подбрасывает новые вызовы. Наутро Алексей Романович приглашает меня в кабинет и кивком головы указывает на стопочку папок, сгрудившихся на углу его стола.

– Ну, что, Эва Владимировна, принимай дела.

– К-к-какие? – заикаясь, переспрашиваю я и отступаю на шаг, решив, что Петровский надумал уволиться.

– Все, – с коротким смешком отвечает главврач и тут же поясняет. – Я возьму неделю-другую. У внучки моей перелом, надо с ней побыть, пока дети в командировке.

– Но я же…

– Молодая-зеленая? Не страшно. Не боги горшки обжигают.

– Алексей Романович, это большая честь для меня. Но в клубе есть ребята, которые трудятся здесь намного дольше, – испугавшись огромной ответственности, я пытаюсь откреститься от предложения-приказа, но Петровский и слышать не хочет моих возражений. Он отрицательно качает головой и не ослабляет напора.

– А тебе когда опыта набираться, если не сейчас. Я, знаешь ли, не вечен. Уйду на пенсию, а пацанов передать некому. Ты девочка толковая, справишься.

Твердо заключает главврач и, откомментировав назначения, удаляется. Я же ощущаю себя неловко в просторном кабинете. Не могу отделаться от мысли, что занимаю чужое место, и до дрожи в коленях переживаю, что не вывезу.

Следующую неделю я провожу, словно на иголках. Стараюсь быть на арене всегда и везде и в полной мере понимаю, что такое график 7/о и какой огромный пласт обязанностей тянет на себе наш Алексей Романович.

С опаской я осматриваю и принимаю новое оборудование, которое заказывали еще месяц назад. Внимательно слежу за малейшими недомоганиями футболистов и контролирую все, вплоть до рациона и порядка приема пищи. Теперь мне кажется, что я с легкостью напишу диссертацию о здоровом питании, оптимальном меню спортсменов и важности правильного количества углеводов.

Ребята-реабилитологи видят, как я выбиваюсь из сил, стараясь ничего не упустить, и помогают по мере возможности. А вот Тимофеева всячески саботирует мое назначение. То опаздывает на летучку, то забывает занести отчеты, а то и вовсе теряет анализы. Так что нет ничего удивительного в том, что на третьи сутки я взрываюсь.

Ловлю ее в коридоре и отчитываю, как девчонку, хоть она и старше меня.

– Надя, хватит! Я не мечу в кресло Романыча, я просто его подменяю. Я ни за кем не бегала и не просила о повышении. Я просто стараюсь хорошо делать свою работу, а ты мне мешаешь. Зачем? Разве ты не болеешь за результат, как и мы все? Для чего тогда ты здесь?

Странно, но после моей пламенной отповеди, Надежда меняет курс. Она не пытается больше идти на конфликт, вставлять мне палки в колеса и прилежно заполняет все формуляры. Но такая долгожданная передышка длится недолго. За день до матча с командой, в которой раньше играл Казаков, ко мне в кабинет вваливается агент Лени Тарасова и устраивает настоящий Апокалипсис.

– Почему Леонида нет в стартовом составе? Он должен играть! – опустив приветствие, кричит темноволосая полноватая женщина в тесном голубом костюме и буравит меня злым взглядом.

– Здравствуйте…

– Римма Аркадьевна.

– Здравствуйте, Римма Аркадьевна. К сожалению, полученная Леней травма очень и очень серьезная. Он еще не готов, – несмотря на то, что мне хочется вытолкать бесцеремонную женщину прочь, я глубоко выдыхаю и пытаюсь быть максимально вежливой.

Но непрошибаемый агент успешно пропускает мои слова мимо ушей. Пыхтит, как закипающий на газовой плите старенький чайник, и ударяет ладонью по столешнице, как будто это вынудит меня поставить допуск Тарасову.

– Вы не понимаете! Леонид должен выйти на матч в стартовом составе. У нас же контракты горят! Спонсоры срываются! – орет она белугой, я же растираю виски, отгоняя зарождающуюся мигрень, и цежу по слогам то, что должно быть понятно даже человеку, далекому от спорта.

– Это вы не понимаете. Леня не восстановился до конца. И если сейчас он травмируется повторно, он просидит на лавке до конца сезона. Вы этого хотите?

– Но Багрова-то вы допустили!

– У Багрова было всего-навсего легкое растяжение, а у Лени надрыв крестов. Разница колоссальна.

– Да вы просто спите с этим Багровым, поэтому. Все об этом знают!

Римма Аркадьевна не замечает, как пересекает последнюю красную линию, ну а я окончательно зверею. Поднимаюсь из-за стола, чтобы не смотреть на нее снизу вверх, и указываю на выход.

– Вон!

– Что, простите?

– Вон отсюда! И чтобы ноги вашей здесь не было. Я отвечаю за состояние Леонида и делаю это качественно! Пока есть вероятность, что недолеченная травма усугубится, его не будет на поле.

Видимо, у меня на лбу крупными буквами написано что-то непримиримо-опасное, раз скандалистка все-таки сваливает. Дверь за ней захлопывается с громким треском, я же стекаю в кресло безвольным желе и чувствую себя так, словно разгрузила вагон с металлолом.

Каждый следующий день приносит новые проблемы и трудности. Я успеваю побыть и нянькой, и семейным врачом, и психологом. Под глазами у меня залегают темные тени, которые не удается замаскировать консилером. Желание прилечь где-нибудь в уголочке, свернуться клубочком и поспать хотя бы часик стремится к бесконечности. В общем, и к игре с сочинцами я подхожу, словно выжатый лимон, который вдобавок пропустили через мясорубку.

Я мешаю кофе с энергетиком, чтобы продержаться еще немного на ногах. В десятый раз проверяю содержимое чемоданчика. И боковым зрением фиксирую, как Казаков общается с одноклубниками у кромки поля.

Нехорошее предчувствие ворочается за грудиной потревоженной змеей, но я стискиваю зубы и всячески отгоняю его, повторяя вполголоса мантру.

Все будет хорошо. Все обязательно будет хорошо.