Дочь для миллионера. Подари мне счастье

Глава 21

Эва

Воздух между нами с Багровым промерзает. Как будто нас переносит в другое время года, швыряет в центр огромного ледника. Кажется, что у меня все покрывается инеем – брови, ресницы, и даже внутренности.

Мы одновременно оказываемся и очень близко, и невыносимо далеко.

На миг между нами пролегает незримая граница. Вырастает невидимый, но прочный барьер. От наличия которого мне моментально становится неуютно.

Хочется повернуть время вспять, и трусливо умолчать о знакомстве с Казаковым. Но какой в этом смысл, если правда рано или поздно выплывет наружу?

Проиграв в голове с десяток сценариев и не остановившись ни на одном, я тоненько выдыхаю и первой разламываю неловкую тишину.

– Надеюсь, это не станет проблемой?

– Тот факт, что твой бывший будет каждый день рядом с тобой тереться? Конечно, нет, Эва.

Подчеркнуто сухие интонации Данила не вяжутся со смыслом фраз, и на меня вдруг накатывает вселенская обида. Ни до того, как мы начали встречаться и поженились, ни после развода Багров не был монахом.

О его похождениях не слышал разве что ленивый. Лента пестрела победами популярного футболиста на любовном фронте, как новогодняя елка – блестящими шарами.

Ведущая манекенщица известного модного дома. Прима Большого театра. Взлетевшая на Олимп кино подающая надежды актриса. Блогер с пятью миллионами подписчиков. Футбольный агент.

Багровский список можно продолжать до бесконечности. Мой намного короче.

Перебрав в уме многочисленные статьи желтой прессы, я считаю до десяти и взрываюсь. Жидкий огонь прокатывается по венам и превращает меня из нежной музы в первостатейную стерву.

– Давай кое-что проясним, Багров. Я не пилю тебя за то, что Меньшова продолжает пиарить ваш клуб. Или за то, что Пушницкая освещает каждый твой матч у себя на канале. Мы в разводе вот уже десять лет, у каждого из нас есть свое прошлое. И мое и наполовину не такое богатое, как твое!

В моем голосе плещется столько яда, что им можно отравить целый полк. И я уверена, что если повесить напротив нас зеркало, то в отражении можно будет лицезреть одного растерянного мужчину и одну недовольную ведьму с метающими молнии глазами.

Тишина между нами простирается недолго. Ровно пять ударов моего сердца. А потом Данил резко выдыхает и прижимается лбом к моему лбу.

– Прости.

Его дыхание надрывное и судорожное. В глубине глаз плещется что-то плохо читаемое, что я не могу разобрать. А пальцы, которые вплавились в мои предплечья, дрожат.

Но я не собираюсь по мановению волшебной палочки прощать его вспышку и спускать все на тормозах.

– Я не сделала ничего плохого, Данил. Я не предавала тебя. Не изменяла. И уж совершенно точно не заслужила того, чтобы ты на меня орал, – я произношу достаточно размеренно, хоть за грудиной и клубится не истаявшая до конца злость, Багров же виновато повторяет.

– Прости. Я не прав, Эва. Я не должен был на тебя срываться.

– Не должен был.

Повторяю нетвердо и длинно выдыхаю. Позволяю Багрову баюкать меня в осторожных объятьях и не противлюсь, когда он подхватывает меня на руки и относит в гостиную. Бережно опускает на диван, устраивается рядом и кладет голову мне на колени. Очевидно, напрашивается на ласку, и я сдаюсь. Растрепываю пряди его волос и прикрываю веки.

Наши отношения все еще очень хрупкие. Каждый день мы ступаем по минному полю, словно два сапера, и пока что избегаем опасных снарядов.

Позже, когда мы лежим в спальне, тесно прижавшись друг к другу, Данил прочерчивает извилистую линию на моих ребрах и замирает на миг, чтобы глотнуть воздуха и рвано произнести.

– Переезжайте ко мне, а, Эв. Квартира большая, Ксюше здесь нравится, не нужно метаться между двумя домами.

В его предложении много разумного и ни капли фальши. Только вот я прекрасно осознаю, что делает Багров. Он пытается привязать меня к себе всеми возможными способами, отрезает пути отступления, чтобы мне было некуда сбежать.

А я пока не могу позволить себе подобной роскоши.

– Нет, – помедлив, проговариваю негромко, но уверенно, и напарываюсь на ошеломленную тишину.

– Нет? – от удивления Данил даже привстает на локте и заглядывает в глаза, чтобы там найти ответ на терзающий его вопрос. – Почему?

– Не обижайся, пожалуйста, Дань. Мне все еще нужен запасной аэродром.

– Зачем?

– За тем, чтобы мне было куда вернуться, если я застану тебя с очередной Тимофеевой или Пушницкой.

– Не веришь мне, значит, – и столько обиды и неприкрытой грусти сквозит в голосе Багрова, что мне моментально хочется отмотать все назад и взять свои слова обратно.

Но я собираю остатки воли в кулак и зачем-то борюсь за кажущуюся важной свободу.

– Верю, Данил, верю. Просто дай мне немного времени, ладно?

– Хорошо.

Обещает Данил после секундной паузы и падает на подушки, чтобы крепче прижать меня к себе. Он нежно целует мочку моего уха, спускается вниз по шее и замирает около чувствительной точки у основания плеча.

Не требует поменять принятое решение, не навязывает свою волю, как когда-то в юности, и просто остается рядом, позволяя уснуть в коконе его заботливых горячих рук.

Наутро он не напоминает о вчерашней стычке, катает Ксюшу на шее так, что мне невольно вспоминаются строки из пронзительно-трогательного стихотворения: «Девочке три, она едет у папы на шее. Сверху всё видно совсем по-другому, чем снизу. Папа не верит, что скоро она повзрослеет. Папа готов воплощать в жизнь любые капризы…». *[3] А еще Багров улыбается так мягко и так понимающе, что мне хочется забить на собственную гордость и недавно озвученные страхи и перебраться к нему со всеми своими чемоданами.

Завтрак проходит по-семейному уютно, словно у нас не было ни скандального развода, ни длительного расставания. Данил укладывает на подрумянившиеся тосты слайсы сыра и ветчины, подушечкой большого пальца вытирает след от сливочного масла с уголка моих губ и размышляет о том, что было бы здорово рвануть к морю на несколько дней.

Позже мы по сложившейся традиции отвозим Ксюшу в школу, и вместе отправляемся в клуб. Данил быстро проходит осмотр и восстановительные процедуры и уезжает на встречу с Говоровым, а у меня внутри вдруг становится пусто-пусто.

Мне кажется, что я не видела его целую неделю, хоть целовала украдкой в щеку каких-то пятнадцать минут назад.

– Помирились, значит? – надменно фыркает Тимофеева из своего угла, но я пропускаю мимо ушей ее вопрос.

Не хочу контактировать с ней и каким-то образом реагировать на глупые нападки. В моей жизни все прекрасно, у меня есть любимый и любящий мужчина, чудесная дочка и масса планов, которые нужно претворить в реальность.

После обеда Петровский просит подменить его на тренировке, потому что его внучка получила на занятии по физкультуре какую-то травму и ему надо срочно бежать. Так что я подхватываю чужой чемоданчик с медикаментами и устремляюсь на поле.

Замираю рядом с главным тренером и пристально слежу за тем, как парни от разминки переходят к игре. Все они подтянутые, накаченные, мускулистые. А еще заряженные перед важным матчем. Каждый день пашут до седьмого пота, чтобы сохранить место в турнирной таблице и получить важные очки.

Футбольный спаринг между игроками протекает без эксцессов. Вепрев делает точечные замечания и, в целом, остается доволен проделанной работой. И я уже готовлюсь покинуть стадион и вернуться к своим непосредственным обязанностям, когда в спину врезается самодовольное.

– Ну здравствуй, Эва.

Разворачиваюсь неторопливо. Смахиваю невидимые пылинки с халата, поправляю воротник и наблюдаю за тем, как ко мне приближается Глеб Казаков. Он двигается вальяжно, как будто прогуливается по парку или набережной, стирает ладонью влагу с шеи и закладывает большие пальцы за пояс шорт, окидывая меня долгим тяжелым взглядом.

– Здравствуй, Глеб, – я откликаюсь не слишком охотно и передергиваю плечами, намекая на то, что было бы неплохо сказать, зачем он меня тормознул.

– Давно не виделись, – так же медленно тянет Казаков, а я не придумываю ничего умнее, чем бросить сухое.

– Ага.

– Что, даже не спросишь, как у меня дела? – Глеб качается вперед, подавшись на носочки, и возвращается обратно, а я не понимаю, что за игру он затеял.

– Не то, чтобы меня это интересовало.

Я сообщаю не слишком вежливо, но моя грубость благополучно пролетает мимо ушей Казакова.

– Устроился отлично. Клуб арендовал мне крутую хату. Двадцатый этаж, панорамные окна, крутая плазма, все дела. Может, заглянешь в гости, как в старые добрые? Чайку попьем, винишка, роллы закажем.

На миг я опешиваю от предложения, которое я совершенно точно не оценила. Наша интрижка уже давно в прошлом и не значит для меня ровным счетом ничего. Я сошлась с Глебом после развода с Багровым из глупого стремления доказать себе, что я все еще девушка для миллион, которую желают многие, и без угрызений совести разорвала отношения, когда они исчерпали себя.

От былой привязанности, которую нельзя даже с натяжкой назвать сильным чувством, не осталось и следа.

– Нет. Не загляну.

– Окей, не хочешь ко мне, давай сходим в ресторан. Или сгоняем на выставку. Чем там сейчас увлекаются молодые симпатичные физиотерапевты?

– Ничем. Я с Данилом, Глеб.

Мотнув головой, я подхватываю с газона чемоданчик Петровского и удаляюсь, считая, что поставила точку в нашем странном разговоре. Только вот Казаков думает иначе.

Спустя минут тридцать, когда я сижу в кофейне при арене, он подсаживается ко мне, укладывает голову на руки, покоящиеся на столе, и смотрит снизу-вверх заискивающе.

– А ты похорошела за то время, пока мы с тобой не виделись. Приобрела стать, породу, лоск, – перечисляет Глеб певуче, а я брезгливо морщусь и задаю закономерный вопрос.

– Зачем это все?

– Что? Я просто делаю комплимент девушке, которая мне нравится. Разве это противозаконно?

– Нет. Но все же не стоит, Глеб. Я уже говорила, я с Багровым.

Казаков снова не обращает внимания на мою ремарку, приподнимается и двигает в мою сторону поднос с тарелкой с тремя разным видами пирожных. Предвосхищая отказ, он ловит мое запястье, и именно в этот момент за спиной раздается характерное покашливание.

Это Данил вернулся меня забрать и, судя по всему, не нашел в кабинете.

__________________

*[3] – строчки из стихотворения Мальвины Матросовой.